ФИО: Сыроваткина Нина Михайловна

Год рождения: 1942

Место рождения и возрастания: рабочий посёлок Тогур Колпашевского района Томской области

Социальное происхождение: из семьи рабочих и крестьян

Образование: высшее

Место проживания в настоящее время: г. Омск

Дата записи интервью: 08.05.2025

Беседу проводила Ефимова Светлана Владимировна, доцент кафедры гуманитарных дисциплин Омской духовной семинарии.

Я родилась 23 февраля 1942 года в рабочем посёлке Тогур Колпашевского района Томской области. В этом же посёлке у нас была прекрасная школа, Тогурская средняя школа, одна из четырёх лучших школ Томской области. Десять классов я окончила в 1959 году и поступила в Томский государственный пединститут на филфак, который окончила в 1964 году по специальности русский язык, литература и немецкий язык. С 1964 года по 2001 я работала учителем русского языка и литературы, в первый год своей деятельности – в своей родной школе, приехала из Томска туда только для того, чтобы поработать среди своих учителей, среди своих родных пожить. У меня уже был жених, который приехал зимой, мы там с ним как раз 7 января, в Рождество, (тогда это был день рабочий) расписались, и он уехал в Омск, потому что в связи с переходом на новую специальность, более современную, у него продлилась учёба ещё на полгода, и он к лету заканчивал учёбу в своем политехе. Я окончила один год работы и приехала сюда, в Омск, и здесь все эти годы работала учителем.

Нина Михайловна, а семья Ваших родителей была связана с церковной жизнью? Они были верующими?

Я написала про себя: рабоче-крестьянское происхождение из раскулаченных и ссыльных. Родители мои и с той, и с другой стороны, и с третьей, когда уже отчим появился, все были раскулачены и сосланы из Алтайского края в Томскую область.

Отец мой, Миронов Михаил Максимович, родился в 1912 году в деревне Клочки Ребрихинского района Алтайского края. В 1930-е годы он участвовал, будучи уже достаточно взрослым человеком, в возведении металлургического комбината, о котором Маяковский писал, о людях Кузнецка[1]. А семья его родителей, которая осталась в селе, была раскулачена и сослана. Состав семьи был таков. Глава семьи – Максим Васильевич, владелец кузницы, был первым отправлен на строительство Беломорканала. Там он, я не знаю, сколько лет проработал, потерял здоровье, но остался, слава Богу, живой. Потом он вернулся туда, где его семья жила, и жил там до смерти. А мать отца, Матрёна Степановна, с тремя младшими детьми была в Томскую область сослана попозже уже. Они очень сильно бедствовали. Узнав об этом, Михаил приехал к ним на выручку. В НКВД у него забрали документы, поставили его на спецучёт, и он стал добровольным спецпереселенцем. То есть, по сути дела, добровольно приехал в эту ссылку. Он был очень рукастый. Мужчины в нашей семье все были очень рукастые. Вот дед, владелец кузницы, во время войны, когда уже вернулся с Беломора, поддерживал свою семью и маму мою, которая со мной была уже (отец был на фронте) тем, что ходил по дворам буквально, и предлагал людям починить продырявившуюся посуду. Этим он помогал всей семье.

Понятно, жизнь раскулаченных переселенцев была сложная. А они в это время определяли себя как верующие? В церковь ходили?

Бабушка, Матрёна Степановна, ходила в церковь. Она жила с Ваней, младшим сыном, построили себе какую-то избушечку, а потом, когда Ваня повзрослел, он с 1925 года, он тоже попал на фронт, воевал, был ранен.  Последний был призыв с 1925 года, сколько было ещё до конца войны, успел повоевать. И когда вернулся, они приобрели жильё более комфортное в Матьянге, в окрестности города Колпашево. И бабушка всё время ходила в церковь. А приходила после церкви отдохнуть, после службы к нам, это я помню прекрасно. Очень верующая была. Крупная была бабушка, могучая какая-то. Наверное, от природы они все, от земли были очень устойчивые, всё вынесли.

Про отца я не знаю о его вере ничего. Я даже, к сожалению, не знаю дату его рождения, сколько я ни спрашивала потом уже, будучи сама взрослой. День смерти знаю из похоронки, а день рождения даже не знаю. Но знаю, что он был рукастым, столяром в сельпо работал. На фронт был призван в сентябре 1942 года, был убит 14 января, в старый Новый год, в 1944 на Украине, под Кировоградом.

Мама – Толмачёва Мария Фоминична. Вот здесь я побольше могу сказать о церкви в её жизни. Она родилась в 1917 году 12 апреля. Это по нынешним меркам тоже праздник, день космонавтики. А кроме того, у меня стихотворение есть о том, что в этот день бывает Лазарева суббота или даже Пасха. Тогда мы маму всегда вспоминаем. Такая связь. Мамина мать рано умерла, в двухлетнем возрасте мама осталась сиротой. Её воспитывала семья крёстного отца, брата её отца, Фомы Ивановича Толмачёва. У них не было своих детей с женой Екатериной Ивановной, хотя молодая была семья. И они вот эту девочку двухлетнюю взяли и воспитывали её до того возраста, когда их сослали. Мамин дедушка по линии матери, Леонтий Маликов, был звонарём в церкви. А я ещё слышала из каких-то рассказов, что он был трапезником. Звонарём понятно, а кто такой трапезник[2], я до сих пор не знаю, хотя я и филолог. Я всё хочу посмотреть, как это толкуется.

И вот в 1931 году их раскулачили. Её крёстный отец уехал, тогда требовались руки рабочие строить Кузнецкий металлургический комбинат (КМК). Один из его друзей сказал: «Ты стоишь первым на раскулачивание, думай, что делать». И вот он поехал в Новокузнецк работать. А семью оставшуюся всё равно выдворили из домика, забрали всё, что было, коров, всё хозяйство. И они перебрались в какой-то домик небольшой к своим соседям. У соседей был хороший дом и летняя кухонка. И вот бабушка, крёстная, и мама, девчонка ещё, там жили. А крёстный мамин во-первых, услышал об этой истории, во-вторых, он крестьянин был, как говорится, до мозга костей, он не мог в городе жить и приехал назад.

Начали они подниматься с помощью дедушки Леонтия, он дал земли сколько-то. У них у всех раньше были наделы огромные по Столыпинской реформе. Пашня, бахчи отдельно (дыни, арбузы), пасека у них была. Луга были для сенокосов. То есть жили вот так крепко, говорили. Они вывозили все свои продукты в города Бийск, Новокузнецк, Барнаул, Прокопьевск. Туда, где рабочий класс был, и они старались их снабжать. Семечки туда отвозили, масло, мёд. Так жили. И за это раскулачили. И он вернулся. Ну, а коль он вернулся, с большой радостью уже всю семью и отправили в ссылку.

Дедушка давал деткам всегда копеечки какие-то, и они их сами расходовали. Особенно мама вспоминает, любила, когда приезжала ярмарка, она приезжала на праздничные дни церковные. Ярмарка яркая, красивая, они покупали на эти  копеечки, на пятачки всякие игрушки или что съедобное: петушков сахарных, например. Сама она тоже ходила в церковь с бабушкой. Мама рассказывала, как бабушка собиралась в церковь. Она из сундука доставала юбку большую, широкую, красивую шаль кашемировую, как они называли, чистила мелкой солью зубы (вот такая деталь), так собиралась в церковь. И с ней просилась Маня, мама моя. Бабушка не хотела её брать, потому что знала, что службу трудно выстоять ребёнку. Это ещё даже до школы было, в 5-6 лет. Но, тем не менее, мама упрашивала её и шла с ней. Бабушка усердно молилась, Маня держала свечку, подносила свечку (случайно или нет) к какой-то впереди стоящей женщине с красивой шалью с кистями, оплавлялись эти кисти, бабушка слышала запах, сердилась, обещала больше её никогда не брать в церковь, но всё повторялось снова каждый раз.

А Вы сами, когда были маленькой и жили в этой деревне, ходили в церковь?

Конечно, с бабушками. Я была крещена, не знаю сама, когда. Я знала, что у меня крёстная (лёля[3]) – родная тётя моего отца, которая тоже была сослана, Евгения. Церковь была закрыта с 1940-го по 1946 год, а до того работала, я в этот период не была крещена. А в 1946 мне было 4 года, может, я не помнила этого, я не знаю. Но мама говорила, что я была погружена. Как погружена, я тоже не знаю, но я слышала много, что так крестили. И раз у меня была крёстная, и она была сестрой погибшего моего отца, она обо мне заботилась как мать. Подарки всегда ко дню рождения… И благодать я испытывала от этой любви. А у неё самой было пятеро детей, у лёли-Жени моей. И она из своей Матьянги приезжала с ними к нам, в Тугоре останавливалась. Всех этих ребятишек пятерых она тоже крестила и привозила их на причастие или просто на службу. Детки были один другого меньше. Им были сшиты матроски из синего сатина, отделаны беленькими бирочками воротнички. У неё было трое мальчишек и две девочки. Вот это я помню хорошо, что ходила она. Значит, и меня туда водили, даже маленькую.

А особенно я ходила с бабой Катей, с крёстной мамы. Она была верующая, очень верующая. Она молилась всегда. Она была всегда в платочке. И утром, и вечером. Когда на ночь молилась, обязательно горела лампадка у иконы, и она молилась. Она была неграмотная абсолютно, она знала молитвы со слуха, училась от своих бабушек. Ну то есть наизусть, получается, она всё знала. Меня учила этим молитвам. И я их учила тоже со слуха, а потом, когда я по книге проверила, я читала не так, как там написано. Допустим, вот я сейчас вспоминаю Рождественский тропарь: «Рождество Твое, Христе Боже наш, воссияй мирови свет разума» надо. А я читала: «воссияй миру и свет разума». Короче говоря, иногда ошибалась, потом я поправила это. И последние строчки в кондаке: «Нас бо ради родися Отроча Младо Превечный Бог». А я читала тогда: «Наш Бог роди, родися» и так далее. Вот как слышалось мне, так и читала. Но, тем не менее, это был возраст, когда я не умела читать, ходила, слышала.

С этими тропарями мы ходили, славили Бога в Рождество. Зима, всё засыпано снегом. Идём… Если не протоптана ещё дорожка, значит, мы первые идём. Компаниями собирались. Детей было много в каждой семье, и вот нас и в старый Новый год тоже одаривали конфетами, мы такие счастливые были в эти праздники! Мы как-то чувствовали на себе эти праздники все.

А уж о Пасхе говорить нечего. Всегда в доме пост даже для всех детей хоть один день перед самой Пасхой. Вот в субботу мама нам вообще ничего не даёт, кто постарше, или только всё постное, ничего молочного. А сами они постовали, наверное, подольше, я не знаю точно. А на трапезе праздничной, там уже очень хороший стол накрыт. Всегда дежурное блюдо – это холодец, конечно, мясное блюдо. И почему-то давали нам по ложечке или по капельке, по глоточку домашнего вина. Я не знаю, почему, наверное, это была традиция тех лет, из тех семей.

То есть, в доме были иконы, была лампадка, были какие-то книги, которые Вы в силу возраста не могли читать, да? Получается, что семья действительно, жила по таким же правилам, как жили предыдущие поколения, и всё это передавалось.

Да, всё передавалось. Причём иконы были у всех. У мамы сразу в прихожей даже и ещё в комнате обязательно. Как только заходили бабушки верующие, они молились на эти иконы в прихожей. У тёти Ани, это сестра отчима, она из более молодого поколения была, самая верующая, прямо отдельная молельная комната была небольшая, она нам лампадку подарила. Она у нас стоит, зажигаем в праздники.

Книги у бабы Поли были, это мама Кирилла Карповича, отчима. У неё была книга, она всегда сидела, её читала. Я подросток была, слышала, как баба из этой книги читала вслух. Именно не про себя, а всё читала вслух. И я помню, картинки там были всякие. Может быть, это был даже Закон Божий, я не знаю, но с картинками. Историю Адама и Евы я запомнила с детства, когда она прочитала, и конец был такой: «И с тех пор наказание людям Господь определил: Адаму в поте лица землю пахать, а Еве в муках детей рожать». У меня это с детства, хотя я была и пионеркой, и комсомолкой. Баба Катя маму благословляла иконой. Потом, когда её не стало, эта икона у мамы висела. А мама нас с Николаем Ивановичем, с мужем, встречала этой же иконой, когда мы пришли из ЗАГСа.

Икона сохранилась в семье?

В семье она сохранилась, дом этот потом перешёл в наследство нам. Братья и сёстры верующие, поэтому это всё осталось. А у меня оттуда только книжечка о Неупиваемой Чаше. Прямо в храме я её получила, когда ходила, молилась в Тогурский храм, и привезла домой её.

Нина  Михайловна, а в Тогуре храм Воскресения, да?

Да, Воскресенская церковь[4]. 

А когда Вы уезжали учиться в университет, там проходила Ваша жизнь без церкви? Или всё-таки Вы ходили в церковь в Томске?

Нет. К сожалению, я честно скажу, что в годы студенчества не ходила на службу в церковь. В вот в Тогур каждое лето мы приезжали с детишками к маме, у нас же два месяца отпуск, и всегда мы там были. Я только один год пропустила, когда у Светы [дочери] родился ребёночек, и летом ей нужна была помощь. Он был как раз полугодовалым, Женька, и мы туда не поехали, я дома оставалась. А так каждое лето я ходила в церковь. Мама уже была старенькая и в церковь не ходила, она ходила к одной своей знакомой, Шуре Сапрыкиной, и батюшка приходил к ним домой, исповедовал и причащал.

Как звали батюшку?

Отец Орест[5]. Очень строгий, очень серьёзный. Когда мы крестили внука Женю, он был маленький, ничего не понимал, кричал, отец Орест сердился и говорил крёстному отцу, Вите, моему брату: «Ты, наверное, сам нехристь, раз ребёнок у тебя так кричит». А ребёнок не понимал. Нас не пустили, там крестильня отдельная. Там только все крёстные, там же собралась ребят целая компания разного возраста. Кто уже понимает, что ничего страшного нет, они спокойно всё воспринимают, а этому же ничего не объяснишь, он маленький, ему годик с небольшим. Мы со Светой стоим в прихожей, слышим как он орёт. Это было лето 1990 года.

То есть традиции Вы сохраняете. И Светлана Николаевна, дочка Ваша, и сын Ваш, Володя, все до сих пор в церковь ходят.

Да, и правнук ходит, всё хорошо, всё замечательно. Прямо как увидит храм, он туда бежит. А Володю крестили в 4 годика, когда он у бабушки зимовал. Покрестили, а это был 1975 год. Я спрашивала: «Вовочка, ну как ты ходил в церковь? Ты помнишь, как тебя крестили?» Он говорит: «Помню. Я портреты целовал». И тогда я говорю: «Володя, ты никому не рассказывай об этом, ладно?»

То есть, получается, что Вы в Тогуре были свободны от всех предрассудков и разговоров, потому что все были верующие, все друг друга знали, а что касается других городов, то детей предупреждали, чтобы это никаким образом не навредило никому?

Свете я даже не помню, чтобы я говорила, я с ней не проводила никакой работы, она и так знала. А вот с Володей – да. Но Володя был более склонен к Церкви. Ему говорила тётя Аня: «Носи крестик», тётя Аня – наставница наша главная там была, он это и делал.

А скажите, раз Володя, Ваш сын, носил крестик, он же и в школе его носил?

Нет, он и здесь иногда был без крестика. Он его терял. Он спортсмен. Но сейчас я же вижу, что он с крестом всегда.

То есть, всё-таки были некоторые опасения, чтобы не повлияла вера на судьбу Ваших детей. А вот в школе Вы же работали учителем. Там какие-то негативные или скептические позиции в отношении Церкви, в отношении веры были? Знали, что Вы верующая? Понятно, что не раскрывались особенно, но, тем не менее, были ли у Вас случаи, когда Вы переживали по этому поводу?

Нет. Видно, осторожность была. Но мои родители никогда не рассказывали о том, что они были раскулачены. Пока однажды Юра, сын их, младший мой братишка, не пришёл из школы и не сказал: «Ой, нам сегодня в школе так интересно рассказывали о кулаках, они стреляли там!» И ему говорит Кирилл Карпович, отец его: «Юра, ты знаешь, а мы-то ведь кулаки были». Представляете? И тогда только до нас стало доходить… Мне никогда никто ничего не рассказывал. Только когда уже стало свободно, в 1990-х, Света приехала туда уже человеком взрослым, она очень любила слушать бабушкины рассказы, даже что-то записывала, и мы книжечку написали, посвящённую моей маме. Ну, считайте, что я написала, но там кое-что и Света тоже написала[6].

И вот родители ничего не рассказывали, они боялись, как бы не навредили нам в судьбе. Поэтому мы жили, не зная ничего про «кулаков», мы просто питались этим духом, который был в посёлке. А это была большая родня, как написано у Кудрявской[7]. Вы знаете, у всех было по пятеро детей. У нашей любимой соседки было семеро девчонок. Все были кумовья, так друг друга называли. Мама была крёстной Веры. И эта Вера, когда идёт куда-нибудь с работы или на работу, обязательно зайдёт к маме и какой-нибудь подарочек ей оставит.

То есть крестница очень уважительно к крёстным всегда относилась.

Да, и это поддерживалось, это кумовство. Вот так только слышишь: «Кума Тоня, кума Стюра…». Стюра – это Анастасия. Как большая родня была, они любили всех детей. Если день рождения у крестницы, девочки, мама какой-нибудь отрезок ситца, он тогда копейки стоил, на платьице купит обязательно, отнесёт. Они не отмечали, как сейчас, дни рождения. Просто это день рождения, я твоя мать крёстная… И это всё сохранялось, как большая родня посёлок был. Они всех привечали тех, кто в церковь приезжал откуда-то, и к нам приходили. Это был праздник просто! Я помню, мама уезжала с отцом на Алтай, а я была дома за хозяйку, корову доила. И пришла крёстная дочери, тётя Лена Иванская. Я её угощаю, а угощать-то чем? Молочный суп сварила, что-то ещё. Вот она смотрит на меня, не отрываясь, и говорит: «Ты вот как Маруся». Мама у нас очень гостеприимная было. К нам приходили всё время мои одноклассники, у которых отцы погибли, и не было больше детей. А нас четверо, и они любили к нам приходить и любили на нашей печке ночевать. Хорошая такая, тёплая печка, полати. Моя подруга, Люба Верёвочка, мы с ней дружим с первого класса, говорит: «Я тётю Марусю помню вот как сейчас, живую, весёлую всегда. И до сих пор помню, как дядя Кирилл меня по головке гладил». А у неё отца не было. Представляете? Вот такая память. И вот она мне всё время пишет, как она помнит какие-то моменты жизни. Это дух Тогура.

Нина Михайловна, скажите, какое-то было давление со стороны власти, со стороны общества?

Было, это меня обошло, слава Богу, но я это слышала. Я тогда в школе была учителем в Тогуре. Это был 1964 – 1965 учебный год. Мои учителя, я назову их только по именам и представьте, что это за люди. Алексей Никитич, завуч, бывший учитель физики, когда я ещё была ученицей, Роман Панкратьевич, заслуженный учитель школы, директор школы. Ананий Ипатович – это директор начальной школы, она отдельно стояла от школы средней. Немцы сосланные были: Агата Мартыновна, Раиса Гербертовна, наш учитель Андрей Карлович Флеминг, его звали любовно папа Карло. Эти люди все сосланы были, они были как одна семья, хоть и интернационал.

А насчёт того, какое давление было. Алексей Никитич где-то проговорился при мне с такой улыбочкой понимающей, что опять приходили из церкви и просили подать сведения о тех, кто ходит у вас в церковь. Я поняла, что он этого не делает, а они узнают как-то и в школу передают, чтобы оказали соответствующее влияние. Вот это один факт. Я поняла, что это можно расценивать как какую-то негативную связь школы. Но разумные были учителя и директор. Это была в основном не та прослойка, которая была начальствующей над нами. И они, может быть, вынуждены были где-то как-то поступаться совестью и жить с властью, быть лояльными. Я не знаю. Учили одной идеологии, а жили по другой идеологии. Все открыто веру исповедовали в Тогуре. В церковь было принято ходить одетыми опрятно, скромно и прилично, без украшений броских и без всяких наград государственных. И были случаи, если кто приходил в государственных наградах, бабушки дресс-код строго там соблюдали.

У нас на улице все были участники войны. Один дядя Ваня Белкин, у которого семеро девчонок-то было, был под бронёй. Его тоже хотели забрать в армию, но директор лесозавода, у нас там лесная промышленность вся, пришёл в военкомат и сказал: «Если возьмёте Белкина, забирайте и меня. Потому что без него завода не станет». А другой дядя Ваня, Мезенцев, сосед наш по другую сторону улицы, рассказал такой случай (а он ещё и юморист большой был, Царство ему Небесное), он говорит: «На покосе дело было, я метал стог и смотрю, заходит дождь. Тучки заходили. А стог нельзя не сметать, сено пропадёт, если промокнет. И вот я молюсь, как могу, своими словами говорю: “Господи, пронеси Ты этот дождь. Я пойду сразу в церковь, поставлю свечку в благодарность за это”». Всё прошло хорошо. И пришёл он в церковь на очередную службу. А в церкви у нас службы были не каждый день, а три на неделе. Надел он пиджак свой, все ордена и медали, которые были у него с войны, и зашёл в церковь. И тут бабушки-старушки сказали: «Ты чего сюда пришёл?! Ты чего вырядился?! Цацки свои надел. Ну-ка, иди отсюда!» А он говорит: «Товарищи бабушки, ну, поймите меня, я ведь пришёл-то с хорошей целью – помолиться, поблагодарить Бога и поставить свечку, потому что мне помог Бог», и им всё рассказывает. – «И тут, – говорит, – мои бабушки сменили гнев на милость, разрешили мне поставить свечку». Такой был случай. Вот так вот.

Здесь строго. Длинный рукав обязательно. Бабушка до последнего говорила, что надо носить одежду с длинным рукавом. Платок обязательно. И даже дома все пожилые ходили в платках. И все открыто исповедовали веру. Все заходили в дом друг к другу, крестились, молились обязательно, кланялись. То есть, в Тогуре всё было открыто, никто этого не стеснялся.

Понятно, что для Вас Тогур был и местом паломничества, и, как говорится, Ваша поддержка, опора. А в другие поездки паломнические именно в 1960-е, в 1970-е годы удавалось Вам поехать?

Я с ребятами ездила, с учениками своими, мы объездили много городов с ними, у меня была помощница замечательная, пенсионерка, бывшая учительница географии. Она вела кружок именно на базе моего класса, собрала ребят. Сначала мы пошли в Музей боевой славы своей школы, чтобы узнать историю и географию нашего региона, а потом и страны, и, если можно, за рубежом.

И вот с ними мы по Золотому кольцу ездили, мы были во Владимире, в Суздале. Москва даже как-то прошла мимо. А Владимир – это город-чудо! Он какой-то холмистый, на холмах расположен. И на каждом холме, по-моему, вокруг даже, где мы жили, мы видели храм. Картина Саврасова «Грачи прилетели», вот этот храм помните? Он писан во Владимире, наверное[8]. Это были 1970-е годы. Ребятишки, они у меня были старшеклассники, но класс был золотой, спрашивают разрешения у меня: «Можно в церковь?» Я говорю: «Можно! Сходите, ребятишки, в церковь. Церковь прекрасная. И купите мне иконку на память». А нас было трое учителей, и Серафима Захаровна говорит: «Мне ничего не надо покупать, я не хочу лишиться партбилета». Ребятишки купили мне иконку из Иерусалима (там написано прямо) Казанской Божией Матери. Себе покупали, кто что хочет, конечно, тоже.  Я на это не смотрела, коль сама уже попросила. Никаких больше разговоров у нас с ними не было об этом. А ещё мы в Суздале были в бывшем монастыре[9], показывали нам келью, где  доживала свой век первая жена Петра I, которую он туда отправил, Евдокия. Это тоже мы знали. А ещё у какого-то храма стояла звонница. Прямо вот на земле. Можно было заходить, подниматься туда повыше, и разрешено было всем желающим позвонить. Мы не звонили, мы смотрели на это, как на чудо, слушали звон тех, кто поднимался и звонил. Мы были просто туристы, а там могли быть люди верующие. Вот это в своей стране.

А за рубежом я по долгу службы в начале 1980-х дважды побывала в Германии. Нас возили по линии общества «Знание»[10], института усовершенствования учителей[11], мы были дружны с ГДР. Приезжали к нам их учителя. Я теперь понимаю, что они, конечно, больше не языком занимались, а пропагандой тоже своей. Потому что из Западного Берлина были преподаватели даже, не из ГДР. И мы туда ездили. Мы были в разных городах. В Потсдаме, помню, что заключался мир. Мы там были и видели стол, за которым они сидели. Вот это я помню. И, конечно, мы ходили и в Трептов парк[12], где стоит памятник[13] и церковь разрушенная маленькая из красного кирпича. Мы подходили к табличке, там были руины и доска памятная.

Спасибо Вам большое за беседу, Нина Михайловна.

[1] «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» — стихотворение Владимира Маяковского, написанное в 1929 году.

[2] Трапе́зник (через церк.-слав. трапе́за, от греч. τράπεζα — «стол») — монах в монастыре, наблюдающий за трапезой. «Трапезником» называют также низшего служителя при церкви, исполняющего должности звонаря и сторожа.

[3] Во многих местностях крёстных матерей называли словом «лёля». В частности, в сибирской традиции «лёля» — крёстная мать. Слово пришло из старой разговорной речи и означало не просто родственницу, а вторую мать — ту, кто рядом, если с родителями случится беда, кто отвечает за душу ребёнка перед Богом и людьми.

[4] Указом президента Российской Федерации от 20 февраля 1995 года церковь Воскресения Христова с. Тогур была признана памятником архитектуры федерального значения. 

[5] Протоиерей Орест Касприк (1940 – 2018), с 1988 года был настоятелем Воскресенского храма села Тогур Колпашевской епархии. В 2004 году вышел за штат Томской епархии по состоянию здоровья. В 2009 году был вызван в Томскую епархию и вновь назначен на настоятельское место Тогурской Воскресенской церкви. Также в 2009 г. «за особый личный вклад в возрождение культурно-нравственных ценностей, воспитание и укрепление духовности граждан Колпашевского района» решением районной Думы удостоен звания «Почетный житель Колпашевского района».

[6] Сыроваткина Н.М. Маня, Маруся, Мария. – Астана: Сыроваткина, 2011. – 48 с.

[7] Кудрявская Г.Б., Лосунов А.М. «Найти Твоё земное отраженье…». Омский собор Воздвижения Креста Господня. – М.: Сибирская Благозвонница, 2015. – 400 с. с илл. Книга была издана к 150-летию со дня заложения собора и 145-летию со дня его освящения и повествует о жизни одного из старейших храмов Омской епархии – Крестовоздвиженского собора, чудом избежавшего разрушения в советское время. Отдельные главы посвящены непростым судьбам людей, служителей и прихожан храма, являющихся частью духовной истории собора.

[8] На картине Алексея Саврасова «Грачи прилетели» изображена Воскресенская церковь, построенная в конце XVII века в селе Молвитино (ныне посёлок Сусанино Костромской области). 

[9] Свято-Покровский женский монастырь в Суздале.

[10] Всесоюзное общество «Знание» (Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний) — просветительская и пропагандистская организация в Советском Союзе.

[11] В СССР существовали институты усовершенствования учителей (ИУУ) — высшие и научно-методические учебные заведения, которые осуществляли повышение квалификации и переподготовку педагогических работников.

[12] Трептов-парк (нем. Treptower Park) — парк в восточной части Берлина.

[13]  8 мая 1949 года в Трептов-парке был открыт самый известный советский воинский мемориал за пределами Советского Союза. В центральной части парка на большом лугу находится фигура советского солдата, рассекающего мечом свастику, и со спасённым ребёнком на руке (авторы: архитектор Яков Белопольский и скульптор Евгений Вучетич).