ФИО, сан: епископ Игнатий (Суранов)

Год рождения: 1978

Место рождения и возрастания: Чувашская Республика, Канашский район, с. Тобурданово

Социальное происхождение: из семьи крестьян

Образование: высшее, Нижегородская духовная семинария

Место проживания в настоящее время: г. Чебоксары

Дата записи интервью: 19.10.2025

Беседу проводили Щербаков Роман Сергеевич, Малютин Дмитрий Андреевич, студенты Вологодской духовной семинарии.

Епископ Череповецкий и Белозерский Игнатий, в миру – Суранов Сергей Васильевич, 1978 года рождения, 7 декабря. Семья наша не была религиозной. Дома в красном углу, конечно, были иконы, но никто не молился перед ними. Мы были обычной семьёй из четырех человек: родители, старший брат и я. Самой верующей в нашем кругу, наверное, была, всё-таки, моя крёстная Зоя. Она научила меня молитвам, точнее, настояла, чтобы я выучил «Отче наш…» и «Богородица Дево, радуйся…» – первые мои молитвы. А потом я выучил «Живый в помощи Вышняго» – 90-ый псалом. А 50-ый псалом я так и не победил, только половину выучил [Со смехом].

Меня крестили летом 1979 года, где-то полгода мне было тогда. Инициатор крещения мне неизвестен. Раньше я не задумывался об этом, а вот теперь спросить уже не у кого. Как я уже сказал, моя крёстная была верующей. Может, это была её идея. Своих детей у неё не было, она замужем никогда не была, но крестников у неё очень много было. По-моему, где-то пятнадцать человек.

В нашем селе в то время не было храма, поэтому крестили меня в райцентре, в храме святителя Николая Чудотворца. Это город Канаш Чувашской Республики. Узловая станция, железная дорога проходит через город Канаш. Свидетельства о крещении у меня нет, возможно, его тогда и не выдавали. Но, по словам крёстной, меня крестил священник Гурий, который был русским, а мы чуваши. Крёстным стал молодой сосед Вячеслав (Славик), ему тогда было меньше 20 лет. Ну, попросили, и он согласился по-дружески. Один из моих родителей забыл паспорт, и отец поехал за ним обратно в деревню. Это было около 20 километров в одну сторону. Вот крёстная с теплотой потом вспоминала крёстного: он смиренно сидел и ждал. А может, там больше часа прошло, пока отец вернулся с паспортом. На подоконнике в храме он сидел, ждал. Я не думаю, что в нашей семье отмечали мои крестины. Обычно чуваши «обмывают» ребёнка сразу после выписки из роддома.

В нашей семье, кроме нескольких бумажных икон, не было других религиозных предметов, литературы не было, лампадки не было у нас дома. Вот у моей крёстной была рукописная Псалтырь на чувашском и детская Библия тоже на чувашском языке. А ещё у неё была тетрадь с фрагментами чина отпевания тоже на чувашском, когда кто-то из соседей умирал, и священника на отпевание не приглашали, она читала над гробом из этой тетради. Сейчас эти книги, а также Казанская икона Божией Матери, перед которой молилась моя крёстная (у неё одна икона дома была, что удивительно, у крёстной верующей одна икона только была), вот эти святыни, которые принадлежали моей крёстной, находятся у меня.

Кстати, вспомнил: бабушка по маминой линии, Фекла, происходила из очень религиозной семьи. Они были крещёными татарами, кряшенами[1]. Бабушка вышла замуж за чуваша, родилась моя мама. Но через пару лет после свадьбы её первый муж, то есть мой дед, умер, и через 2 года бабушка вышла замуж в нашу же деревню, а обратно на родину она не уехала. Вскоре началась Великая Отечественная война, и второго мужа призвали на фронт. И второй муж у неё тоже погиб, она успела родить сына. Мама и дядя мой – у бабушки двое. Так что всю войну и после войны бабушка растила двоих детей, она больше не вышла замуж.

А её родная сестра всю жизнь прожила одна, не вышла замуж. Из-за того, что она не вступила в колхоз, у неё отобрали землю и имущество. Она жила в небольшом домике, чуть больше бани, в хозяйстве у неё были лишь петух да несколько курочек, я помню это. В то время ходила по рукам брошюра, в которой говорилось, что перед Вторым пришествием воцарится Антихрист и создаст своё общество, это после революции 1917 года было, почему верующие люди и не вступали в колхоз. Верующие опасались, что закрытие храмов и арест священников предвещают конец света, а колхоз – это воплощение антихристова общества. В той брошюрке так и было написано. Поэтому они избегали вступления в колхоз. Ну, всё отобрали: и имущество, что у них было, и землю.

После распада Советского Союза сестра бабушки, Анаппа, как мы её называли, вернула свою землю. Дядя постарался. Дядя у нас в колхозе был экономистом, человек образованный, и после распада Советского Союза, когда потепление немного было, сестре моей бабушке вернули землю. Я помню, как мы ездили к ней помогать по хозяйству. Она редко общалась с нами, с детьми, потому что плохо говорила по-чувашски, а мы не знали татарского. Она постоянно сидела перед красным углом и читала книгу. Для Чувашии читать книгу – это значит молиться. Вот этот образ маленькой сгорбленной бабушки, погружённой в чтение книги, навсегда запечатлелся в моей памяти как символ духовной стойкости и преданности своим религиозным убеждениям.

В церковь нас, как и многих детей моего возраста, возили в райцентр перед началом учебного года на причастие. В год один раз это было, конец августа. Крёстная старалась, конечно. Она также брала меня с собой на родительские субботы. В деревне мало кто ходил в храм, но в каждой семье были помянники. Люди приносили крёстной по 15-20 таких книг, отдавая за каждый помянник по рублю. В те времена заказная обедня стоила 20 копеек, а хлеб – 17 копеек. Одна просфора тоже 20 копеек стоила. К тому же нужно было ещё купить свечи. Так и получалось, что за каждый помянник отдавали рубль. Себе она, конечно, ничего не оставляла, она боялась Бога. До копейки она оставляла всё это в храме.

В Канашском Никольском храме у нас был блат, свой человек – это матушка Лидия, её супруг, отец Иоанн Шемякин, был уроженцем нашего села. Многие сельчане тайно от властей крестили у него своих детей. В те годы многие были коммунистами, и партия не одобряла отношения с Церковью, однако все старались крестить своих детей. Я не знал ни одного человека в нашей деревне некрещёного, все были крещёные. Отец Иоанн не спрашивал документы, поэтому к нему и ездили в деревню. Председатель колхоза, Василий Антонович Антонов, легендарный человек у нас был, давал свой служебный УАЗик, но просил, чтобы никто из властей не знал об этом. Креститься в основном, конечно, ездили ночью.

Почему я знаю, что председатель давал свой УАЗик – потому что водитель, дядя Лёша, был моим соседом. Он часто наших деревенских ночью возил в церковь, где служил отец Иоанн. Отец Иоанн скончался в 1978 году. Говорят, что он страдал недугом винопития. После этого матушка Лидия приняла монашеский постриг и пела на нижнем клиросе. В том храме был ещё праздничный (верхний) хор. Именно к ней моя крёстная всегда обращалась по вопросам, касающимся религиозных традиций и обрядов.

Я был ответственным за чтение помянников на богослужениях. Эти помянники требовалось прочитать 3 раза за богослужение. Почему 3 раза? Я теперь понимаю матушку Лидию. Скорее всего, это она подсказала крёстной. Во время часов первый раз мы читали, потом после прочтения Евангелия на сугубой и заупокойной ектениях, соответственно, за здравие и за упокой, и, наконец, на молебне и на панихиде. Тогда по окончании литургии всегда совершался сначала молебен, а потом дежурный священник, как я понимаю, литию заупокойную совершал. Это всегда так было. Меня тогда удивляло, как певчие умудряются держать в голове последовательность песнопений, что, за чем поётся, и когда нужно петь «Господи, помилуй» определённое количество раз. Я подходил ближе к клиросу и всегда думал, что у них есть шпаргалка, там написано, что за чем идёт, и сколько раз «Господи, помилуй» петь: трижды, 12 раз, 40 раз… Ответ на этот вопрос я получил только тогда, когда сам уже встал на клирос.

Так вот, после долгого богослужения выходишь из храма. Какое облегчение! Как приятно вдохнуть свежий воздух, ощутить свободу движения и размять ноги! Вкусная просфора – это ещё одно удовольствие, потому что две штуки только давали на руки тогда. Верующих очень много было, особенно по родительским субботам, по двунадесятым праздникам в храме битком народа было. Видимо, просфорницы не успевали, поэтому на руки выдавали по две просфорочки. А так как, я уже сказал, у нас матушка Лидия была, крёстной на каждый помянник давали тоже по две штуки: если 15 помянников, то 30 штук она получала.

Я уже сказал, что у крёстной от руки написанная Псалтырь была, но Библия детская была напечатанная. В основном у верующих бабушек, кого я знал, и молитвословы (утренние и вечерние молитвы, молитвы ко причастию) были от руки переписаны. Молитвословов печатных не было. Я тоже по просьбе крёстной несколько раз переписывал тексты из панихиды, из той тетради, которая принадлежала моей крёстной, и раздавал бабушкам.

В детстве, когда я жил с родителями, я встречался, вернее, был знаком только с одним священником – отцом Александром Михайловым[2], настоятелем храма, о котором я уже сказал, Никольский храм, город Канаш. Теперь он настоятель нашей сельской церкви, в моей деревне служит отец Александр. Он тогда несколько раз в году приезжал в нашу деревню. Деревенские бабушки собирались по 10–15 человек в одном доме для причастия и соборования, он к ним приезжал. Как я понимаю, это было Великим постом. Иногда отец Александр по просьбе деревенских освящал дома. Я не помню, в каком году мои родители построили новый дом, и мой отец договорился с отцом Александром освятить наш дом. Я испытывал сильное волнение и трепет в связи с предстоящим событием, поскольку тогда церковно- и священнослужители казались нам небожителями, и мы испытывали к ним огромное уважение. В ожидании батюшки мы с братом спрятались на сеновале и издалека наблюдали, как он приехал, вошёл в наш дом. Однако любопытство взяло верх, и я пошёл, а брат мой так и остался там, на сеновале, на наблюдательном пункте. Во время чина освящения отец Александр использовал меня вместо аналоя. Читал Евангелие, держа его над моей головой, как это принято на моей родине на частных требах. На молебнах Евангелие батюшки держат над головой верующего человека. А вот когда папа предложил ему деньги, он категорически отказался от них. Возможно, это было связано с тем, что тогда моя мама лежала прикованной к постели.

Меня никто не обижал и не высмеивал за то, что я хожу в храм. В школе никто не заставлял нас снимать нательные кресты, что удивительно. Моя первая учительница, Любовь Васильевна, сама была из очень религиозной семьи, её отец был псаломщиком в нашем храме. Храм-то у нас в 1937 году сгорел. До этого случая папа моей первой учительницы там регентовал. Она как-то призналась мне уже потом, когда я стал священником, что никогда не снимала крестик ни с одного ученика. Учительница и сама всегда носила нательный крестик.

А вот когда двоюродных братьев и сестру моего папы тайно крестила их бабушка, они на следующий день с радостью рассказали об этом всей школе! Их родители, придерживавшиеся коммунистических взглядов, и при этом учителя этой же школы, конечно, были в шоке. Кажется, даже было какое-то разбирательство, но всю ответственность возложили на неграмотную старуху, на эту бабушку.

Что касается семьи родного брата моего деда, я хотел бы поведать Вам ещё одну поучительную историю. Моё родное село большое, в нём хорошо развита инфраструктура, имеются все необходимые социальные объекты и учреждения: и школа у нас там, и больница, и сельский дом культуры. Сейчас всё это немного в упадке находится, а в советское время там кипела жизнь. В колхозе, объединявшем две деревни, было своё радио. Каждое утро люди слушали председателя или дядю Ноя, который отвечал за кинопоказы в сельском клубе. Также работал общественный университет, куда приглашали лекторов разных направлений. Его ректором была Екатерина Елисеевна, как раз жена брата моего дедушки. Она преподавала в школе историю, а сама была убеждённой атеисткой. Вот однажды Екатерина Елисеевна попросила своего мужа, ветерана войны, кавалера ордена Мужества, выступить по радио на антирелигиозную тему. В соседней деревне одна верующая женщина, услышав лекцию, прокляла его, Николая Кузьмича: «Чтоб у тебя язык отсох». И вот вскоре Николай Кузьмич потерял способность говорить, его речь стала невнятной. Я, конечно, не могу утверждать, что данные события имеют причинно-следственную связь, однако факт остаётся фактом. До последних дней его жизни я оказывал Николаю Кузьмичу духовную поддержку, исповедовал его. На вопрос он отвечал «да» или «нет». Больше он ничего не говорил, а мычал только. Я его причащал, а когда он преставился, и отпел я его. Радует, что их внуки, то есть мои троюродные братья, стараются жить духовной жизнью, регулярно исповедуются, причащаются Святых Христовых Тайн и воспитывают в этом же духе своих детей.

До окончания школы моя жизнь была довольно скудной в плане знаний о православной вере и церковной жизни. Нас никто не учил этому. О гонениях на Церковь тоже мало что мы знали. Лишь на уроках русской литературы Антониана Аркадьевна иногда рассказывала что-то интересное. Однажды она прочитала нам статью о мальчике, который упал в колодец и долго находился в холодной воде. А потом, уже будучи здесь, на Череповецкой кафедре, я кому-то это рассказывал из верующих. Они говорят: «Владыка, это же в Вологодской области было!» Мальчик был под присмотром бабушки, но бабушка, конечно, не уследила, он упал в колодец и там некоторое время находился. Он не заболел, потому что, как потом говорил, читал молитву «Отче наш…». В тот день учительница нам дала домашнее задание выучить молитву Господню наизусть. Я тогда поднял руку и спросил: «А можно мне не учить, потому что я уже знаю на чувашском языке?» Определение греха я до сих пор помню тоже с уроков литературы: «Грех — это нарушение Божиих заповедей поступками, словами и мыслями», —говорила нам тогда учительница. А после окончания средней школы я поступил в столицу республики — это Чебоксары, в государственный университет. И, конечно же, уехал из деревни, а туда, в Тобурданово, приехал молодой иеромонах, и началось строительство храма. Но это уже другая история, другой период, середина 1990-х годов, время перестройки.

Ещё хочу рассказать Вам о митрополите Варнаве[3] и о знакомстве с ним. Митрополит Варнава — это человек, которого я иногда называю «ангелом Чувашской Церкви». Почему? Почти 44 года он был единственным правящим архиереем Чебоксарской епархии. В истории Русской Церкви не было подобного примера. Чуть меньше 40 лет на Украине один архиерей на одной кафедре пребывал, а этот — почти 44 года.

Когда я учился в университете, мне довелось поучаствовать в организации престольного праздника в нашем сельском приходе Космы и Дамиана, 14 ноября. На праздник приехал владыка Варнава, тогда он архиепископом ещё был. К тому времени я старался жить церковной жизнью и активно помогал в храме. Тогда службы проводились в здании бывшей колхозной столовой. Одно время там размещался и Краеведческий музей. Ещё фундамента не было нового храма нашего. После литургии священник представил меня архипастырю. Владыка Варнава благословил меня поступить в духовное училище Чебоксарское. Но я, сделав лицо смиренного человека, ответил, что не достоин быть священником. Помню слова владыки: «Вот это достойный ответ!» Эта встреча стала началом моего знакомства с митрополитом Варнавой. А следующая встреча с митрополитом произошла через 7 лет. Удивительно, что он помнил не только меня, но и мою фразу о моём недостоинстве. А третья встреча стала для меня поворотной. Она произошла 19 ноября 2005 года. В тот день архиерей приехал, чтобы возглавить престольные торжества в соседнем приходе (19 ноября – память святителя Германа Казанского, на моей родине очень почитают этого святого). Матушка Епистимия, монахиня, у которой я успел пожить в женском монастыре около 4 месяцев (она настоятельницей была), пригласила владыку посетить и наш монастырь. Сначала литургия, обед, потом владыка приехал в этот женский монастырь, где я тогда жил. Именно тогда владыка сказал мне, что скоро меня постригут в монахи. Эти слова прозвучали дважды: на литургии, когда я ко кресту прикладывался, потом уже в монастыре. Он осмотрел монастырь, уезжает, садится в машину, я подбегаю за благословением, и он повторил эти слова. Я был поражён и задумался о своём будущем. Посоветовавшись с духовником, на следующий день после празднования Введения во храм Пресвятой Богородицы, то есть 5 декабря, я поехал в город, к владыке. И вот это решение изменило мою жизнь. Я оказался в мужском монастыре, о котором давно мечтал. Владыка сказал: «Я Ваши мысли знаю много лет, поэтому возвращайтесь обратно, и пусть отец Серафим Вас пострижёт». Отец Серафим – мой духовник. Я говорю: «Где, владыка?» Он говорит: «Ну там, где Вы живёте». Я говорю: «В женском монастыре?» – «Раз Вы там живёте, в женском монастыре, – говорит. – А что делать, если Вы живёте в женском монастыре?» Говорю: «Владыка, я не хочу». – «А почему Вы не хотите?» Ну я рассказал, что матушка Епистимия была очень строгая, за 4 месяца я успел получить от неё один раз 100 поклонов, а другой раз 50 поклонов. [Со смехом]. А вот потом в мужском монастыре сколько лет я жил, меня никто не наказывал, на поклоны не ставил, а там с матушкой вот так было.

Жизнь митрополита Варнавы была непростой, но он нашёл способ справляться с трудностями и облегчить свою ношу — жить Богом. — «С Богом легко жить!» — Он часто нам говорил. И вот эти слова я очень хорошо помню. Благодаря искренней и детской любви ко Господу, владыка достойно переносил все испытания архипастырского служения. В нём удивительным образом сочетались твёрдость и мягкость, мудрость и простота, о которых говорят: «Где просто, там ангелов со сто». Ещё одной важной чертой митрополита Варнавы было его чувство юмора, присущее, я считаю, людям благородной души. Когда встал вопрос о моём архиерействе, я, конечно, был к этому не готов. Я плакал у ног владыки. Священнический крест тяжёлый, а об архиерейской панагии я ему говорю: «Я полагаю, что намного тяжелее, под тяжестью я упаду и умру». А он на мои сопли ответил: «А Вы себе закажите деревянную панагию, она лёгкая» [Со смехом]. Его слова были так убедительны, что я не мог возразить. Он говорил с такой уверенностью, что ослушаться было невозможно. В этом проявлялась его мудрость и сила воли.

А после смерти владыки мы с его многолетней помощницей, схимонахиней Сергией, наводили порядок в его келье. Я почему «помощница» говорю, владыка не любил слово «келейница», он говорил: «У меня нету келейниц». А матушка Сергия была всегда. И матушка Сергия, и ещё монахини Серафима и Варвара из Тихвинского Цивильского монастыря[4] тогда были. И вот, когда мы убирались, среди прочего мы нашли старую деревянную панагию, которая не была включена в опись его имущества. Всё остальное описали. Вспомнив наш разговор, я тогда принял эту панагию как благословение и последний подарок от владыки Варнавы.

[1]Кряшены — этноконфессиональная группа в составе волго-уральских татар, исторически принявших Православие и сохранивших при этом тюркский (татарский) язык и многие обычаи.

[2] Протоиерей Александр Михайлов. С 1981 г. нёс послушание благочинного 2 округа Чебоксарской епархии, с 1996 г. – настоятеля Никольского храма г. Канаш. В настоящее время является настоятелем храмов в селах Атнашево и Тобурданово Канашского района.

[3] Митрополит Варнава (Кедров) (1931 – 2020) Митрополит Чебоксарский и Чувашский (1976 – 2020). Глава Чувашской митрополии (2012 – 2020). Лауреат Государственной премии Российской Федерации (2000).

[4] Тихвинский Богородицкий женский монастырь Чувашской митрополии, Чебоксарской епархии, в городе Цивильске, основан в 1675 году, закрыт в июле 1925 года и вновь открыт с 1998 года.