Гундяева Елена Михайловна
ФИО: Гундяева Елена Михайловна
Год рождения: 1949
Место рождения и возрастания: г. Ленинград
Социальное происхождение: из семьи священнослужителя
Образование: высшее
Место проживания в настоящее время: г. Санкт-Петербург
Дата записи интервью: сентябрь – ноябрь 2026 г.
Беседу проводила Сологуб Анна Петровна, помощник проректора по культуре Санкт-Петербургской духовной академии.
Приблизилась эта дата – 80-летие Святейшего Патриарха… Мы к этой дате готовились всей нашей Школой. Объясню позднее, почему. Если думать о том, что можно сделать за 80 лет, – это пытаться объять необъятное. Перечислять, что сделал Святейший нереально, многие люди знают, что, или чувствуют это. По жизни я интервью не даю на личные темы и сейчас вот 80-летие, и все просят что-то сказать.
***
Нас у родителей трое. Старший брат – протоиерей Николай[1], который уже почил, был тоже совершенно удивительным человеком, профессором нашей Духовной Академии, небольшое время её ректором и великолепным проповедником, хотя в детстве он был живым и очень активным, с шалостями, как все дети.
Что касается Владимира, который теперь Святейший Патриарх Кирилл, этот ребёнок был с самого детства особенным – он выделялся. Потому что, как дети относятся к молитве, к храму? Иногда шалят, иногда ленятся, а у него была всё время такая искра Божия, которую очень уважал мой отец. Даже когда мы молились по утрам – утренние молитвы мы всегда читали вместе с папой и мамой, что-то наизусть – папа давал ему слово, и он читал молитвы. Наша семья вообще была очень ревностной и религиозной. Вот это воспитание, которое дали нам родители, вошло в плоть и кровь, и конечно, очень помогло Святейшему на его жизненном пути. Но в самом детстве он удивлял именно своей любовью к молитве.
Мы поступили в школу все немножко по-разному, потому что старший брат родился накануне войны, Святейший родился сразу же после войны, ну а я – попозднее. И, конечно, семья жила единым порывом, потому что отец наш был… особенным.
Наверное, очень многие знают историю нашей семьи. Перед нами всегда и во всём их портрет – деда, папы, мамы – корней наших. Все характерные черты наших жизненных путей – от них.
Наш дед, отец Василий[2], удивительный, который прошёл много-много тюрем и лагерей Христа ради. Он отсидел огромную часть своей жизни и, условно говоря, мог бы быть изломленным, но нет. Наш дедушка был великий человек. По образованию, тогда ещё просто Василий Степанович, он был машинистом очень хороших дорог фон Мекк[3], водил литерные поезда. Думаю, это была очень высокооплачиваемая должность, потому что все его коллеги жили очень богато, у всех были дома, всякое хозяйство, живность. Дед наш, как потом выяснилось, отправлял все деньги на Афон, и когда наш Святейший был на Афоне, ему дали книгу, где написано: «Василий Гундяев. Вечное поминание» и имена. Конечно, бабушка Параскева[4] была особой, потому что, представьте себе, имея очень много детей, жить в съёмном каком-то домике. И когда произошло то, что произошло в нашей стране, дед стал уже по-настоящему воином Христовым. Когда пришло обновленчество и все эти испытания известные церковной истории, дедушка Василий посвятил свою жизнь именно борьбе за Церковь, за чистоту веры. Это легко сказать, но в то время о вере вообще и говорить было трудно. Он практически боролся за то, чтобы не закрывали храмы на Нижегородчине. В первое время он ещё считался гегемоном и, думаю, поэтому его принимали в Москве – ездил во ВЦИК, добивался встреч с людьми, которые могли помочь. И храмы, которые он пробовал «пробивать» и требовал, чтобы их не закрыли, – действительно не закрывали какое-то время. Но после этого всего дедушка поехал на Колыму. Он проводил в ссылках годы, его выпускали, он приезжал домой – посмотрит, оглядится, что и как – и снова туда же: снова бороться, не молчать, и снова та же самая история. Он прошёл невероятное количество тюрем, потому что были ведь и пересыльные тюрьмы, потом жуткие лагеря. А он уже был неоднократно сиделец… Он был буквально первым сидельцем Соловков, мало того – узник Секирной горы. Удивительно, как он там выжил… Господь спас только. Пройти эти испытания физически и морально невыносимо – сколько погибших было, сколько покойничков приходилось вытаскивать из ледяной воды и хоронить. Это всё невыносимо. Физически он был трудяга с детства, он был жилистый у нас, но это всё не поэтому – Господь сохранил, видимо, чтобы род продолжался. Дедушка наш продолжал свою борьбу буквально до последних лет, когда уже стало время другое, но ему запрещалось жить и служить в больших городах. Он ведь потом принял сан диакона, затем священника, и его отправили на служение далеко. Помимо того, что дедушка между ссылками боролся с обновленчеством, он ведь ещё ездил в своё время к святителю Патриарху Тихону – вокруг него, конечно, были люди, которые знали о подвигах Святейшего, и дедушка умудрялся привезти ему несколько раз записки от них и какой-то еды немножко. Как он пробирался туда? Думаю, что это уже в Донском монастыре было. Надо сказать, что он был хорошо знаком с будущим Патриархом Сергием, как он говорил, сидели «коленка в коленку». Дедушка, по сути, всю жизнь воевал за Церковь, за чистоту веры, за то, чтобы не закрывались храмы.
Что касается бабушки Параскевы – жизнь была у неё очень трудная, она оставалась в этом вихре лихолетий вообще одна, а детей было много, и их надо было кормить. Папа мой и его старшая сестра маленькими детьми, где-то 7–9 лет, на полях что-то там выращивали, потому что бабушке было не до этого. Они были старшими детьми, а младшие были совсем маленькие, потому что дедушка возвращался из тюрьмы. Было очень трудно, а пришёл год, когда вообще наступил голод. И бабушка рассказывала, что вечером ложится и понимает, что утром детей кормить-то нечем. Ну, совсем нечем, больше вообще ничего нет. И ночью слышит стук. Знаете, одна женщина в доме, деревня, дети маленькие, она не пошла открывать. А когда утром открыла… на крыльце стоял полный мешок зерна! Это в то время. Это было настоящее чудо Божие. Мы это так и рассматриваем, что это чудо Божие. Она была очень мудрая и глубоко верующая женщина, её все дети очень почитали. Дедушка Василий – это столп, кремень семейный, который боролся, воитель такой. А бабушка Параскева была тепло, она умудрялась детей и воспитывать, и как-то их смирять с тем, что творится – ведь дети всегда спрашивают, почему и за что. Она свила удивительное семейное гнездо, и до сих пор этот домик, где они жили, стоит, его реставрировали. Это село Оброчное, недалеко от Саранска. Этот домик, в общем-то, такой маленький, но очень-очень уютный, и все там помещались. Дедушка Василий приезжал к нам в Ленинград один раз, когда я совсем крошечной была, но я помню это. Он был проездом или из какой-то очередной пересидки, я слишком была мала, и мне это не объясняли – это было буквально одним днём. А вот когда папу перевели в Красное Село за его прекрасные проповеди и общение с интеллигенцией, тогда дед к нам приехал туда очень-очень больной. Красное Село – это был не город тогда, а деревня и, видимо, поэтому его смогли у нас поселить, дедушка жил у нас где-то около года. Он говорил нам: «Не бойтесь никого, не бойтесь ничего, только бойтесь Господа и никогда Его не прогневите». Спустя время он решил, что поедет домой и уехал к себе, в Оброчное. Там он и почил. Удивительно, как он всю жизнь в общем-то жил один, только наезживал в дом к семье, так он и похоронен один (бабушка и все родственники погребены на городском кладбище в Саранске) – у него огромнейший крест, вначале был деревянный, потом поставили этот гранитный. Удивительно, что он был железнодорожником, и этот крест на могиле его возвышается прямо у железнодорожного полотна, которое как бы огибает кладбище, и крест виден с железной дороги…
Что касается нашего папы – он был такой же, только мягче. Папа тоже умудрился попасть в лагерь, потому что он учился на Высших богословских курсах, которые потом закрыли. Пел в хоре нынешнего Оптинского, а тогда подворья Киево-Печерской лавры в Ленинграде. И его буквально накануне свадьбы отправили на Колыму. Его жизнь вся связана с богослужением, он был очень церковный человек, пострадал за Церковь, ещё будучи инженером. Мама его ждала. Мама – Раиса Владимировна – удивительная женщина, которая смогла нам дать свою культуру, свой внутренний мир и удивительную преданность. Её преданность папе была всю жизнь и, конечно, тому делу, которому он служил. И так мои родители жили, потому что папа ничего тоже не боялся. Папа нас воспитывал в том же духе, что и дед Василий, только мягче. Он, с его культурой, с его знаниями, был единственным из сидельцев, когда был ссыльным, кто мог ночью ходить по лагерю – его не трогали. Его даже называли «отец родной», он стал сидельцам преподавать технические науки, поскольку сам был хорошим технарём и преподавал им также языки. Он совершенно спокойно со всеми общался, приходил в бараки, давал уроки, многому их научил. Он был, вроде бы, с мягкостью, но с жёсткими принципами. Свои принципы папа никогда не менял, но к людям он проявлял мягкость, когда видел слабости, видел трудности человеческие – он был удивительный человек.
В начале блокады папа ещё был в Ленинграде, поскольку он был инженером, и их ещё держали тут. Их отправляли и на разные другие работы, чтобы наш город охранять, рыли окопы. Тогда ещё оставались, думаю, какие-то сухарики. Папа приносил свой паёк маме – у неё в ноябре 1940 года родился первый сын. Его надо было как-то кормить. Потом папа, по долгу службы, естественно, поехал дальше, а мама осталась вдвоём с Коленькой в блокадном городе. Они жили на пятом этаже, в то время лифтов не было, особенно во время войны они и не работали, мама за водой ходила вместе с Коленькой. Поскольку она, естественно, работать не могла, маленький совсем ребёнок, то у неё были очень маленькие граммы на карточке, сколько-то там граммов хлеба. Как она выжила? Я не знаю. Когда папа ещё приносил сухари, она, наверное, их как-то очень экономила. И вот она ходила за водой с Коленькой, а он тяжёленький был, она совсем обессиленная – с пятого этажа спуститься с ним на ручках, потом как-то назад подняться, ещё и с водой. Трудно сказать, как она это выдержала. Жгла книги, что могла, всю мебель – очень тяжело было. Не могу всего точно сказать, потому что об этом не говорили, старались не говорить. Но из каких-то фрагментов разговоров я понимаю, что где-то весной, когда уже стало таять озеро наше Ладожское, мама с Коленькой и ещё её сестра родная Екатерина, которая жила с ней вместе в этой квартирке, втроём выбрались по Ладожскому озеру. Впереди них ехал тоже грузовик, он провалился… Это был, конечно, кошмар. Но и тут Бог милостив. Они как-то добрались до берега, причём маме, поскольку она с ребёнком, открыли дверь машины и сказали: «Если будем проваливаться под лёд, то прыгай, чтобы ребёнка сохранить». И вот она стояла на этой подножке, держа ребёнка – мама у меня была маленькая, худенькая женщина – вот откуда силы после блокады, чтобы удержать ребёнка, когда машина идёт по неровному талому льду, и всех трясёт? Господь милостив, добрались до берега. Потом мама поехала к папиной родне в Оброчное – там было, естественно, и так очень много детей. Мама приняла решение искать работу, был там какой-то леспромхоз. Мама взяла Коленьку и пошла с ним через огромные поля – да, надо было знать мою маму, она не могла быть обузой. И пошла по этим полям. И единственное, что рассказывала, – что летали над ними огромные птицы, которые были голодные и хищные. Она шла и только молилась, чтобы они не задели её с младенцем на руках. Милостью Божией дошла до леспромхоза, как-то они там устроились, Коленька с ней был. Удивительно, что, когда папу отправляли в Сталинград, поезд проходил именно недалеко от них, через Ичалки, около этого леспромхоза. Папа уже потом рассказывал, что он ехал в этом поезде. Надо сказать, что у него был очень хороший и чёткий почерк, он в этом плане был очень педантичный, что касается бумаг. И вот, в этом поезде у него было местечко, где он заполнял какие-то дела – «И, – говорит, – вдруг слышу стук». Выглядывает в окошко, а там нос – её не видно, она маленькая. То есть, она пешком дошла до этого поезда, чтобы они повидались, потому что он ехал в Сталинград, и неизвестно было, вернётся или не вернётся. Вернулся по милости Божией.
Меня спрашивали, почему папа пошёл на этот шаг и принял сан – ведь он видел жизнь дедушки. Это, конечно, был действительно шаг, поскольку после отсидки папа всё же смог закончить институт, был главным механиком номерного завода, и для него это был большой поступок. Но он мечтал, и не только мечтал, но всегда знал, что будет священником и готовился к этому. Он принял сан, когда у него уже было двое сыновей, но для того, чтобы принять сан, надо было отдать все карточки (тогда была ещё карточная система). К тому же, папа заболевает и с гнойным аппендицитом попадает в больницу, а мама – учительница по образованию, но уже она преподавать не могла, потому что слухами земля полнится, и все знали, что Михаил Васильевич собирается принять сан. Но так сложилось, что Господь помог выдержать тот период, когда папа лежал в больнице, и другие трудности – мама старалась как-то и воспитывать ребят, и кормить. Поэтому мама наша очень стойкая и мужественная. Может быть, поэтому характеры у нас у всех довольно твёрдые – где-то мягкие, но где-то жёсткие, это перешло, наверное, от стойкости и стержней наших родителей. Они были настолько целенаправленны, настолько отдавали свою жизнь своему служению, что, конечно, это будто прошло и по генам.
Единственное, о чём папа просил митрополита Григория (Чукова)[5] – это не отправлять его в Смоленскую церковь, потому что рядом был его завод. Владыка Григорий сказал ему, что он будет самым молодым священником в Ленинграде после военного периода. Мы жили недалеко, на Васильевском острове. Конечно, завод был совершенно рядышком, и все ходили смотреть на него, это ему было трудно, но потом он смирился. Господь судил так, что папа всё-таки начал служить в Смоленской церкви Божией Матери на Васильевском, эта церковь стала для нас родной. Меня в ней и крестили. Нас было уже трое, и мама вместо того, чтобы ходить по паркам и каким-то ещё местам, водила нас гулять на этом кладбище, мы знаем «Смоленку», как мы её называли, с детства. Мама нас всегда приводила и к св. Ксении Блаженной, но это место было в ужасном состоянии – там сделали какую-то мастерскую, вокруг стояли плиты могильные, строение не было часовней и было вымазано в желтоватый цвет, кресты все сняты, многое было из дерева, и от прежних лет оставалась, наверное, только стена из кирпича, замазанная краской. И мы очень часто туда приходили, мама нам рассказывала всё. В этом тогда служебном помещении были какие-то звуки присутствия кого-то, там работали безбожники, они боялись этого места, и ими позднее всё вокруг было заколочено забором. Мы всё равно приходили, молились, и потом шли в храм – он такой немножко удивительной архитектуры, длинненький, и нам маленьким казалось, что это очень большой храм. В то время наш папа ещё там служил, это было ещё в то время, когда можно было служить около этого здания, где покоилась Блаженная Ксения, и он служил там панихиды, а дорожка, которая вела к храму… Есть даже фотография, где папа идёт по этой дорожке и вокруг люди. Его очень любили, настолько, что называли «отец Михаил Смоленский».
Промыслительно, что потом Владыку Кирилла перевели в Смоленск. Кстати говоря, когда его перевели в Смоленск, то здесь творилось рыдание всемирное – не могли смириться ни студенты, ни преподаватели, что в середине учебного года перед Новым годом его взяли и перевели. Об этом стало известно на Совете и объявлено после акафиста. Шок, конечно, был у всей Школы, потому что Школа процветала.
Но так же было ведь и когда папу перевели из Преображенского собора, центрального собора Питера, в Красное Село. Папа наш, как я уже сказала, служил вначале в Смоленском храме на Васильевском острове, и потом его перевели в Преображенский собор. Будущий Святейший поступил в начальную школу в Ленинграде, мы ещё учились какое-то время в городе, и затем нашего папу за его удивительные проповеди, когда он служил в Преображенском соборе, и вокруг него собиралась ленинградская интеллигенция, перевели в деревню. Он великолепно всегда проповедовал, был глубоко образованным человеком, а после войны, к тому же, штат духовенства был очень небольшой, да и храмов мало, и у папы деятельности было очень много. Папа как священник был очень строгий, но при этом тёплый и чуткий – в наших домашних воспоминаниях сохранилось, как к нам приходило домой, на квартиру на Васильевском острове, много интеллигенции, профессоров высших учебных заведений, например, будущий архиерей, а тогда профессор Михаил Николаевич Мудьюгин[6]. В Красное Село приезжал Владыка Никон (Фомичёв)[7] к нам в дом, будущий Патриарх Пимен приезжал тогда митрополитом служить с папой в Красном. Помню сидельца за Христа Владыку Алексия (Коноплёва)[8], который начал восстанавливать нашу Лавру, мы с мамой приходили. Кстати, при нём в Ленинград пришёл отец Андрей Мазур[9]. Удивительные такие встречи были.
Времена трудные хрущёвские мы полностью ощутили на себе. Папа оказался в таких деревенских условиях, что не описать. Но самое главное – это мама. Она – жительница Петербурга во всех поколениях и благородных корней. Представьте себе, оказывается эта хрупкая женщина в стареньком доме, где по плинтусам лежит снег. А мама была верная жена, она была очень скромная у нас, но после городской квартиры и всё-таки Ленинграда Красное Село – это была очень непростая тогда деревня. Папа говорит: «Что будем делать? Поедем». И поехали в тот ледяной домик у храма. Что бабушка Параскева, матушка деда Василия, что моя мама, Раиса Владимировна – они, конечно, сильные, целенаправленные и верные своим мужьям во всём и в их смелых трудах. Мама у нас была удивительная. У неё было преподавательское образование, она учительница немецкого языка. Когда папа принял сан, школы, естественно, для неё были закрыты – советское время. Мама занималась нашим воспитанием, троих поднять было трудно – были очень большие денежные затруднения, потому что на папу наложили жуткие налоги ещё в Смоленской церкви. Папа отдавал эти долги до 1961 года. Мы жили более, чем скромно. Квартирка на Васильевском у нас была не отдельная, с жильцами, и детство наше украшала именно Церковь, если можно так сказать. На службах мы были каждое воскресенье на Смоленке, потом, когда чуть подросли, стали ездить во Владимирский собор, и в нём тоже все как бы выросли, потому что до Преображенского собора, куда папу перевели, ехать было далеко. Тогда ходили автобусы, а до Владимирского шёл трамвай, он гораздо ближе находился.
Детство наше проходило очень интересно, потому что была великолепная библиотека и, конечно, уроки по Священному Писанию. Папа давал нам задания по книгам, мы должны были примерно через два дня ему всё это ответить и получали новое задание. Что мы не понимали, он нам объяснял и, таким образом, когда я пришла трудиться в Академию (я занималась адаптацией английских книг на русский язык, чтобы студенты знали, о чём речь, когда заказывали книгу на абонементе), то для меня все эти тексты были более, чем знакомы, благодаря такому детству и папе. Мама, конечно же, продолжала этот путь: когда папа уходил рано, мы отвечали маме.
И переезд в Красное сдюжили мои родители, удивительные люди. Мы пошли в местную школу. И вот тут началось. А учились мы хорошо и чем-то выделялись, видимо, воспитанием – все к тому же знали, что у нас папа, как они говорили, «поп». При этом мы на службы ходили регулярно и неукоснительно. И нас стали «перевоспитывать». Доставалось, в основном, всё Владимиру… Он был не комсомолец, не пионер, блестяще учился, при этом яркий. У него великолепная была аттестация, это я училась скромнее, и как-то к девчонкам меньше было такого отношения серьёзного, хотя мне тоже предлагали всякие такие приятные вещи, как, например «отправить в Артек», если я пойду в пионерскую организацию. Надо сказать, что папа нам с самого раннего детства сказал, что это наша воля: «Как вы считаете, так вы и поступаете, но помните, что, если вы войдёте в эти организации, храм для вас будет закрыт». Этим для нас было сказано всё, потому что для нас храм был жизнью, это было наше основное в ней. И, оказавшись в такой сильнейшей травле, Владимир совершенно удивительно отстаивал свои права – права верующего человека. Представьте себе мальчика, 6–7 класс: его вызывают на огромный педсовет, ставят ему стул посередине учительской, и начинается его перевербовка. Как я говорила уже, у папы была великолепная библиотека, и папа нас с детства приучал к тому, что мы читали эти книги, которые он подбирал под наше понимание. И поэтому Владимир был уже очень эрудирован к тому времени, он был человеком, который владел очень хорошей информацией и знал больше, чем те люди, которые его вызвали для этого прессинга и многого вообще не знали. Они задавали вопросы очень примитивные, глупые, на которые он, конечно, отвечал и ставил перед ними неудобные вопросы – в то время-то! А его класс стоял под дверью и слушал. Поэтому у ребят было со временем, конечно, отношение к нам очень серьёзное, и нас очень уважали. Это тоже было важно. Наш отец Николай уже учился в это время в семинарии, и поэтому его миновала эта чаша с преподавателями в Красном Селе. Он, кстати, был первым в Ленинграде, кто поступил в Ленинградскую духовную семинарию из семьи священников, все ещё боялись. За ним стали поступать и из других семей духовенства – увидели, что можно учиться, и в тюрьму не сажают. На том курсе, где учился отец Николай, были все светские ребятки студентами, но естественно, религиозные.
Владимир знал, что он поступит в Ленинградскую духовную семинарию, он с самого детства очень трепетно и не по-детски относился к службам. Если мы воспринимали службы, как все дети – красиво поют, что-то читают, то он воспринимал очень по-взрослому. Наверное, папа знал, что он будет служить Церкви. Мама всё складывала в сердце своём и, думаю, предполагала, что вот так оно всё и случится. Как я говорила, у нас утренние и вечерние молитвы читал папа, а мы вставали рядом и все молились, детская память запоминала их. Поэтому некоторые тропари трудные, как, например, Казанской иконе Божией Матери, мы все знали наизусть с детского возраста. Владимир уехал после Красного Села в Ленинград, поступил в вечернюю школу, потому что хотел уже работать и «становиться на ноги», был такой очень самостоятельный молодой человек. Он стал одновременно с учёбой работать в георазведке – в Ленинградской комплексной геологической экспедиции Северо-Западного геологического управления, среди очень взрослых серьёзных людей. После окончания продолжал работать, потому как в семинарию можно было поступать только с 18 лет, и у него оставался год, в который он изучал немецкий язык и вообще стал заниматься языками.
Поскольку он часто ездил в Никольский собор, который был не так далеко от нашего дома, а там часто служил Владыка Никодим[10], он уже был у нас на кафедре тогда, то он заметил этого молодого человека. Он выделялся среди публики. Тем более, что в то время в храмах были в основном только платочки – и вдруг вот такой молодой человек красивый стоит, молится за каждой службой. И когда он пришёл поступать в семинарию, Владыка его уже знал, думаю, и наглядно. Как это всё происходило конкретно, Святейший сам рассказывал во многих интервью и не один раз. Поэтому я не считаю возможным для себя рассказывать именно эти аспекты. Думаю, Владыка Никодим понял, что перед ним будущий служитель нашей Церкви, потому что он, во-первых, сказал ему, что нельзя тянуть время и учиться все восемь лет, это слишком долго – он поставил его перед фактом, что он должен закончить семинарию и Академию за гораздо более короткое время. И при этом он взял его к себе иподиаконом, чтобы он хорошо знал службу. Вот таким образом состоялось его вступление в жизнь уже не просто церковную, а ту, когда началось его служение. То, что нам заложил наш папа, – это был наш бэкграунд, но то, что дал Владыка Никодим, – это незаменимо, мне даже подобрать термин сложно. Это наш второй отец. И он относился к Владимиру непросто. Наверное, он что-то провидел, потому что видел, что это был неординарный молодой человек, который очень многое знал, многое читал, а также горел всем, к чему прикасался.
Во время учёбы в семинарии и Академии, он действительно стал сдавать всё по-настоящему: брал курс по дисциплине сразу весь, изучал его, писал всякие работы и потом сдавал этот курс, потом следующий, следующий, следующий. Я помню, как он очень-очень рано вставал, занимался и потом ехал в Академию к лекциям. Надо отметить, что были уникальные преподаватели, и он не пропускал их лекции, а также должен был трудиться у Владыки Никодима. Господь наделил его великолепной памятью, логическим мышлением, но при этом с его стороны это был очень большой, я бы сказала, огромный ежедневный труд.
Так вот прошло некоторое время, Владимир заканчивал семинарию и принял монашество достаточно рано, об этом он тоже сам говорил неоднократно, поэтому не буду повторяться. И потом Владыка Никодим дал ему сан – вначале диакона, а затем, через несколько месяцев – священнический сан. И тогда ещё иеромонах Кирилл, уже полностью влился в академическую среду. Где-то он помогал преподавателям, позднее стал сам преподавать.
Владыка Никодим, видя его потенциал (он его давно видел), решил, что ему ещё надо набраться опыта в европейской среде – не культуры, культуры хватало в России, а того, как работать с Западом. Работать с иностранцами было всегда трудно, тогда особенно. И Владыка посылает его в Женеву, которая тогда была центром всего этого – думаю, он смотрел, насколько он сможет это сдюжить. Он сдюжил: великолепно влился во все эти организации и делал всё, что только можно было тогда сделать на благо нашей Церкви. Тогда, когда наша Церковь трудно жила в советском государстве, очень важно было, какие приносила для неё результаты наша деятельность за границей – нам надо было разворачивать всю ту среду, которая и сейчас «в полном цвете» себя показывает (она всегда такая была) и брать дивиденды для нашей Церкви. И он это очень тщательно и успешно делал. Затем Владыка Никодим перевёл его в Академию уже ректором – отец Кирилл тогда стал, наверное, самым молодым ректором в истории нашей Школы. Безусловно, он очень многое набрал и в своей работе за границей, и в том, как он по-настоящему серьёзно здесь обучался, но, самое главное, от общения с Владыкой Никодимом и из общения с нашим папой. Думаю, именно поэтому у него всё осуществлялось на такой удивительный результат.
Для него как для ректора не было ничего безразличного. Знаю, что он даже забирался на крышу и там смотрел, что не так, знал, что где находится и в каком состоянии в подвале – и не дай Бог, если что-то было в плохом состоянии, он предпринимал всё, чтобы это исправить. Что касалось здания Академии, после войны, когда Академия открылась в 1946, нам передали только маленькую часть здания, половину, а всюду располагался какой-то учебный комбинат, и здание принадлежало как бы и им. В то время, когда Школа только открывалась, студентов было не так много, потом они всё прибавлялись, а также появлялись новые преподаватели, и уместиться было невозможно.
При Владыке Кирилле студентов стало много. И тогда Владыка Кирилл, по благословению митрополита Никодима, стал хлопотать о передаче всего здания. Каким уж образом ему это удалось, не знаю, но государство сказало построить отдельно здание для этого комбината учебного. Представьте себе те годы, 1970-е. Где собрать деньги? Народ, прямо скажем, церковный, жил небогато, но Господь помогал ему, помог Владыка Никодим, деньги собрали и стали строить здание – к сожалению, передача всего корпуса Академии состоялась уже после его перевода с поста ректора. Сейчас происходит очень много изменений, сделано много ремонтов, но, тем не менее, благодаря ему здание превратилось в то, какое мы сегодня видим. Это удивительно, что умудрился сделать Владыка Кирилл в самом начале своего служения Церкви Божией в те годы.
Что касается Академии – она расцвела. Он создал кафедры, привёл новых преподавателей, к нам стала приезжать профессура из других институтов, из хороших западных университетов, он смог добиться, чтобы поступило много талантливейших ребят уже с высшим образованием. Как это у него получалось, это знает только Господь Бог и Владыка Никодим. Это была такая активная жизнь – буквально расцвет Академии: когда говорят, что это время было тупиковое в стране, мы никак не можем этого понять, потому что у нас в Школе это был расцвет. Тем не менее, власть оставалась та же, старались не пускать молодых людей, и, как я уже сказала, тем более, с высшим образованием. Как это было трудно, чтобы «пробить» каждого студента! Ведь был человек от правительства, который контролировал всё, что делается, вплоть до того, что даже проповеди священники должны были давать «на прочитку», и только Владыка Никодим, милостью Божией, всё это «свел на нет». Но, что касается поступления студентов, было сложно очень.
Молодёжь имела духовный голод и стала приходить к нам в Академию, особенно на акафисты по средам, после которых Владыка проводил беседы. Владыка Кирилл предчувствовал восстановление всего в Церкви, открытие храмов. Академия выпускала священников, но петь-то было некому, носителями церковного пения по большому счёту оставались только старушки. Надо сказать, что у нас в Академии всегда было пение хорошее, потому что хоры состояли из студентов. Но в храмах… И вот именно Владыка Кирилл умудрился в те годы, в конце 1970-х, открыть Регентское отделение, это было просто немыслимо. Как он это сделал, это опять-таки есть в его речах, об этом он рассказывает подробно, и я не буду повторяться. Господь благословил мне быть одной из первых студенток. Это, действительно была какая-то милость Божия, конечно.
Представьте себе, в Академии до этого никогда не учились женщины, это было всегда закрытое учебное заведение для мужчин, будущих пастырей. И Владыка уже тогда, в 1977-1978 годах понял, что времена очень изменятся, хотя это было ещё советское время, и храмы, хотя и были наполнены людьми, но петь профессионально было некому. Профессиональный регент – это человек, который делает всё для того, что составляет красоту службы – ведь можно войти в храм, но, услышав плохое пение, уйти и, закрыв дверь, и больше не возвращаться. А если красота церковной музыки сначала просто, даже без глубинного понимания её в первые минуты душу затрагивает, то человек остаётся в храме и потом уже познаёт другое – от библейских истин и прочего до самых глубоких основ веры. Владыка Кирилл очень серьёзно относился к этому, и то, что он предпринял, для того времени было просто непостижимо даже по тому, как именно ему удалось тогда открыть наш Регентский класс. Мы храним благодарность Святейшему Патриарху за это его решение вот уже почти полвека. Как я уже сказала, в 1978 году был осуществлён первый набор. Нас очень жёстко контролировали светские власти (был специальный уполномоченный по делам религий в Петербурге), Святейший сделал очень много мудрых вещей, которые помогли открыть этот факультет. Учитывая, что это было первое в стране и вообще в Православной Церкви образовательное учреждение для девушек, он набрал первых студентов из тех, которые служили в Академии или были жёнами священнослужителей, и одну из Финляндии – нас было всего четыре человека. Владыка пошёл к этому уполномоченному и стал говорить, что у нас дискредитация: поступают иностранцы женщины, а русских женщин нет, и это как-то не так – именно поэтому ему дали открыть маленькое подразделение. Власти никак не думали, что это вырастет потом в то, что сейчас есть.
Мы закончили апробационный курс, и на будущий год, в 1979 году, был осуществлён полный набор. Мы влились в огромный церковно-музыкальный мир, было очень много людей для того периода, девушки в основном, и два молодых человека. У ребят-семинаристов и вовсе было шоковое состояние: по суровым коридорам и лестницам стали ходить девушки среди обычного для них мужского царства. Постепенно стало всё развиваться – вначале были программы одного уровня, а затем Регентское отделение углублялось, с трёх лет всех перевели на четырёхлетнее обучение уже в 1984 г. Отдельно я перечисляла тех великих педагогов, кто стоял во главе учебных курсов под чутким руководством мудрого и высочайшего профессионала – Ирины Васильевны Кубовской[11]. Это такое серьёзное начало нашей Школы было.
Когда я стала деканом ещё тогда не Факультета церковных искусств, а во главе Регентского отделения, то поняла, что надо продолжать эту работу по углублению уровня образования. И началось изменение некоторых программ, аспектов жизни и тех составляющих, когда Регентское отделение постепенно превращалось в серьёзный факультет. После получения аккредитации и других непростых шагов в конечном счёте, по милости Божией, Регентское отделение стало факультетом, а в этом году, разработав интересные программы и пригласив очень серьёзных специалистов для преподавания, к 80-летию Академии мы сделали подарок Академии, да и всей Русской Церкви – открыли первую в этом направлении магистратуру для глубокого изучения церковной музыки на очень высоком уровне. Это процесс сложный, но очень интересный. Студенты приходят разные. Мы находимся в Петербурге, в нашей культурной столице, и потому большая задача для руководства Факультета – чтобы мы выпускали не только церковных музыкантов, иконописцев, с возможностью преподавательской деятельности, но и культурно развитых интеллигентных людей. Потому что наш город — наш музей. И мы стараемся делать программы так, чтобы у них было довольно много посещений наших замечательных концертных залов, выставочных пространств, связанных с искусством, лекций, экскурсий. Для нас главное – чтобы наши студенты, студентки в основном, выходили людьми, знающими русскую культуру. Почему очень много говорится о культуре – в первую очередь о церковной культуре? Потому что Церковь очень богата самим своим наполнением, и, конечно, музыкой, литературой, искусством в целом. Важно, как ребята проповедуют, ещё будучи студентами. Очень рада, что большое значение мы теперь придаём истории российского государства – это всё обогащает их, у них начинается правильное понимание истории и восприятия нашей культуры. Они потом разъезжаются по миру на места служения и несут эту культуру, эту эстетику церковной музыки уже в своих регионах. Иногда, и даже, пожалуй, довольно часто, в конце учёбы девушки выходят замуж за наших молодых людей, и это вообще замечательно – едут на приходы вместе священник со своей супругой, которая ему помогает как на клиросе, так и в приходской школе. Мы всему этому обучаем и всяким программам помощи людям, это так называемые социальные программы, практику которых они тоже во время учёбы здесь осваивают. Думаю, что наша Школа несёт очень хорошую помощь этому всему делу – это даже не помощь, а задача как-то очень благородно входить в состав приходов и наших храмов, принося с собой ту культуру, которую мы стараемся им здесь в процессе учёбы вложить.
Сегодня в Академии три богослужебных хора – женский, мужской и смешанный, а также два учебных: однородный женский и смешанный. И то, что студенты изучают индивидуально в классе своего преподавателя по дирижированию, а потом в рамках мелкогрупповых занятий по методике работы с хором, переносят на учебные хоры в присутствии преподавателя, который их как бы вводит в то направление, которое нужно для полноценного звучания партитуры. Это большой и очень интересный процесс. Сегодня в нашем штате большая часть серьёзных специалистов, в том числе из нашей консерватории, – это всё очень интересные люди, доктора наук. Приходят солидные люди для преподавания, потому что у нас такой внутренний климат, что им самим очень интересно, они проникаются жизнью нашей Школы, им важно и интересно здесь преподавать.
Вы спрашиваете о назначении Владыки Кирилла в Смоленск. У Владыки, так же, как и у папы, всё по воле Божией. Конечно, тяжело было расставаться со Школой, со студентами, со всем здесь ему родным, но по воле Божией было надо. У нас был удивительный преподаватель Истории Русской Церкви, отец Иоанн Белёвцев[12] – мы, помню, сидели все в трапезной, ревели, и он сказал нам: «Что вы плачете? Владыку Кирилла переводят в древнейшую епархию Русской Церкви, всё будет как надо». Конечно, тогда это была не просто древняя, но ещё и очень заброшенная епархия – когда Владыка туда приехал, там, конечно… Храм, роскошный собор – полупустой. А жильё мне напомнило это наше Красное Село в детстве, таким был тот холодный дом – не то, что неухоженный, а там бегали мыши, и надо было кошек заводить. Не знаю, как до этого жил там другой архиерей, наверное, он всё-таки жил не там, потому что в этом доме практически было невозможно находиться. С Божией помощью Господь помог Владыке, спустя несколько лет уже и мышей не было. Дело в том, что Владыка Кирилл, будучи ещё ректором, наладил очень хорошее отношение с Финляндией – там ведь наши приходы, и он их опекал. Жизнь там закипела и на русских приходах, туда он отправил даже выпускницу нашего Регентского, она монахиня и трудится до сих пор там. Когда его отправили в Смоленск, ему дали Калининград, в котором не было ни одной церкви, были закрытые кирхи. Он снимал квартиру, в которой у него был маленький храм – Калининградская епархия началась с этого маленького храма, сегодня это процветающая епархия. Он делал для Церкви везде всё, что мог – если полагаться на волю Божию, то всё будет так, как надо. Но надо самому, конечно, очень много трудиться – и Господь помогает во всём. Ответственность колоссальная, которая не имеет предела, и надо так выстраивать служение, чтобы всё было по Божественному правилу, и люди знали Церковь.
То наследие, которое осталось и сегодня от времён ректорства Владыки Кирилла после его управления нашей Академией, – всё это живет и сейчас. Академия вошла в определённое русло. Он вывел её на определённый уровень. Расширил горизонты знаний студентов удивительными учебными программами, я уже говорила, что приезжали даже профессора из зарубежных стран, не только российских. Это было его интереснейшее участие во всём. Созидалась новая атмосфера. До него во многих аспектах ещё оставались определённые «шоры» и узкие рельсы той Школы, которая смогла открыться после войны, но в некоторых рамках «от и до». Он расширил эти горизонты. Владыка Кирилл придавал большое значение культуре студентов, он всегда считал, что священник должен уметь отвечать и быть на уровне и для бабушки, и для интеллигенции, находить общий язык, пробивать дорогу к сердцу своими знаниями, своей культурой, своей церковной изысканностью. Каждый четверг около академии стоял большой автобус, и ребят возили на экскурсии по музеям, выставкам, концертным залам – многие студенты были из самых разных уголков как России, так и других стран, даже не понимали иногда, зачем это им надо.
Мир меняется, люди меняются, всё, что идёт откуда-то сегодня, не приносит добра много, и это расхолаживает студентов, вносит смуту в их душу. В связи с положением, в котором мы сейчас живём, у многих людей стало отторжение от современной западной культуры, а у кого-то просто смятение. В Академии закладываются или развиваются уже заложенные в семье аспекты, которые определяют мировоззрение без перекосов. В первую очередь это их духовная жизнь, но важно и развитие внутренней культуры. Что касается музыки, той, которая была, есть и будет классической, интерес к ней у нас насаждается – я говорила о нашем культурном воспитании, но также много конференций у нас как на духовно-богословские темы, так и на музыкальные. Считаю, что это просто необходимо. Но это всё заложил именно Владыка Кирилл, до него так не было. Расцвет его дела в Академии связан, конечно, и с тем, что положение Церкви очень изменилось, и для студентов большое облегчение сейчас во многих сторонах жизни. Но они иногда забывают или слишком не интересуются тем, что было, а забывать этого нельзя, потому что Духовная Академия у нас святая. В каком смысле – она Школа, воспитавшая большое количество новомучеников, которых только прославленных около 70 человек. Сколько не прославленных, тех бывших студентов и преподавателей, которые умерли не своей смертью ради Христа! Они молятся за нас, и только поэтому у нас вот такой духовный климат. Но приходят новые и новые люди, в них надо много закладывать. Всё это накладывает на нас очень большие обязательства, мы должны многое отдавать. И мы очень благодарны Владыке Кириллу, что он ввёл этот удивительный дух через богослужения, общие акафисты, беседы со студентами, встречи с нашими академическими монахами. У нас много монахов, и при нём ещё было введено, что по средам после акафиста у них свои встречи у ректора: там их мир, они там что-то своё обсуждают, своим делятся. По милости Божией Академия живёт. Всё это чрезвычайно важно. И для авторитета Церкви, и для авторитета духовенства, и для общего взаимопонимания между людьми в целом.
[1] Протоиерей Николай Гундяев (1940 – 2021), почётный настоятель Спасо-Преображенского собора, с марта 1986 г. по июнь 1987 г. был ректором Ленинградской духовной академии и семинарии, с февраля 1973 г. по апрель 1977 г. заместитель Председателя Отдела внешних церковных сношений, в 1976 – 1977 гг. заведующий аспирантурой Московской духовной академии.
[2] Иерей Василий Гундяев (1879 – 1969), церковный деятель середины XX века. После многолетних репрессий (аресты, ссылки, более 30 лет в лагерях за борьбу с обновленчеством в 1920 – 1940-х гг.) в середине 1950-х годов принял сан и около десяти лет нёс служение в Уфимской епархии. Среди мест служения: Михаило-Архангельский храм в Бирске (1953 – 1954), приходы в Ломовке, Троицком и Уса-Степановке (где в 1959 – 1962 гг. был настоятелем).
[3] Карл Фёдорович фон Мекк (1821–1876), один из крупнейших железнодорожных предпринимателей Российской империи.
[4] Гундяева Параскева Ивановна (1884 – 1974).
[5] Митрополит Григорий (Чуков) (1870 – 1955), крупный церковный деятель, богослов и организатор духовного образования, с 1946 г. митрополит Ленинградский и Новгородский, с апреля 1946 г. по ноябрь 1955 г. председатель Учебного Комитета Русской Православной Церкви.
[6] Архиепископ Михаил (Мудьюгин), (1912 – 2000) — видный иерарх Русской Православной Церкви, богослов. С 13 октября 1966 по 30 июля 1968 года ректор Ленинградской духовной академии и семинарии. С 27 декабря 1979 по 23 февраля 1993 – архиепископ Вологодский и Великоустюжский.
[7] Архиепископ Никон (Фомичёв) (1910 – 1995) архиерей Русской Православной Церкви, занимал кафедры Рижскую, Архангельскую, Калужскую, Пермскую; известен защитой приходов в условиях государственного давления в советский период.
[8] Митрополит Алексий (Коноплёв) (1910 – 1988), архиерей Русской Православной Церкви, участник Великой Отечественной войны, крупный церковный администратор и гимнограф. Отбывал ссылку в Свирских лагерях.
[9] Архидиакон Андрей Мазур (1926 – 2018), многолетний Патриарший архидиакон Русской Православной Церкви.
[10] Митрополит Никодим (Ротов) (1929 – 1978), крупный иерарх Русской Православной Церкви, церковный дипломат и реформатор духовного образования; действовал в условиях жёсткого государственного контроля над Церковью. Способствовал развитию межконфессиональных контактов. Председатель Отдела внешних церковных сношений (ОВЦС) Московской Патриархии в 1960 – 1972 гг. С 9 октября 1963 г. по 5 сентября 1978 г. митрополит Ленинградский и Ладожский (с 7 октября 1967 г. – также Новгородский). В 1974 – 1978 гг. Патриарший экзарх Западной Европы.
[11] Ирина Васильевна Кубовская (1921 – 2009), музыкальный педагог, стоявшая у истоков регентского образования при ЛДА, разработчик учебных программ и методик для регентов, создатель системы преподавания гармонии, автор учебника по гармонии, выпускница Академической капеллы (класс дирижёра Придворного хора П. А. Богданова) и Ленинградской консерватории, блокадница, награждена медалью «За оборону Ленинграда».
[12] Протоиерей Иоанн Белёвцев (1928 – 2019), церковный историк, заслуженный профессор Санкт‑Петербургской (ранее Ленинградской) духовной академии, заведующий кафедрой истории Русской Православной Церкви (с 1961), один из ключевых педагогов в области истории Русской Православной Церкви во второй половине XX — начале XXI века. В 1987–1993 гг. член Синодальной комиссии по канонизации.