ФИО, сан: протоиерей Михаил Дронов

Год рождения: 1957

Место рождения и возрастания: г. Липецк

Образование: кандидат богословия

Место проживания в настоящее время: г. Фрейбург (Германия)

Дата записи интервью: 22.02.2021 г. и 19.03.2024

Беседу проводил диакон Евгений Лютько, секретарь учёного совета ПСТБИ.

Интересно было бы поговорить об Издательском отделе как об объекте церковной жизни той эпохи. Как бы Вы описали Издательский отдел? Как непростая эпоха отразилась на работе этого учреждения, какими были особенности его общественного пространства?

Тема эта, на самом деле, большая. Издательский отдел в советскую эпоху был больше, чем просто церковное издательство. И, конечно, в нём душой — да, собственно говоря, всем — был владыка Питирим (Нечаев)[1], председатель отдела с 1963 по 1994 годы. Сказать, что он был харизматичным руководителем – ещё не сказать ничего. Сотрудники, которых он лично набирал в свою «команду», его боготворили. В моей статье в ЖМП сделана попытка охарактеризовать атмосферу в Издательском отделе с конца 1970-х до начала 1990-х годов, но мне не удалось передать и десятой доли того, каким личным обаянием обладал владыка.

Я начинал работать у владыки в 1979 – 1980 годах, когда он был архиепископом, а в конце 1980-х годов он стал митрополитом. Владыка, по сути, создал этот отдел заново и им руководил, — каждого сотрудника он приглашал лично сам, пока его учреждение не сделалось чем-то уж слишком громоздким. Но даже и тогда, принимая на работу литературных и творческих сотрудников, богословов, он всегда беседовал с ними лично. Я хорошо помню, как владыка пригласил меня к сотрудничеству. Это было в начале моего второго года обучения в семинарии. Хотя, на самом деле, это был уже третий курс. Администрация семинарии практиковала перевод более-менее успевающих студентов после первого курса сразу на третий, чтобы пропустить через свою систему больше будущих священников. Так в сводчатом коридоре академического корпуса в толпе студентов, продвигавшихся в сторону столовой, (кажется, это был перерыв на полдник) к владыке меня подвёл его ризничный, мой однокурсник Иван Сирота (ныне протоиерей)[2]. Владыка как-то запросто, как будто продолжая давно начатый разговор, спросил меня: «Хотите с нами сотрудничать?» Тогда меня поразила эта его доверительная манера, как будто мы с ним давно общаемся на равных, а не увиделись впервые.

Позже, когда я уже был его сотрудником, меня не переставала удивлять эта его простота в общении. Особенно, когда требовалось позвонить ему домой. В те времена телефон ещё был исключительно настольным аппаратом, и ни о каких определителях номера ещё никто и не помышлял. На другом конце провода обычно слышался его мягкий доброжелательный бас: «Архиепископ Питирим». Люди его ранга по телефону так первыми не представлялись. Все же понимали, что этот человек находится на недосягаемой высоте. Понимали, насколько он влиятелен в Церкви, а его отдел — это не просто издательство, а один из центров духовной и интеллектуальной жизни Русской Церкви, наряду с Отделом Внешних Церковных Сношений (тогда он так назывался, сейчас он называется более благозвучно — «церковных связей») и академией. Имеется в виду, конечно, МДА, я не говорю о Питере или, скажем, об Одессе. У нас тогда было всего три духовно-образовательных центра МДА, ЛДА, и в Одессе была семинария.

Как владыка Питирим организовывал «карьерный рост» творческих сотрудников? На своём примере могу наглядно показать: вначале год я у него иподиаконствовал. В это время, как и все иподиаконы, я был задействован на простых работах: прежде всего, это работа на складе. Склад — серьёзное производственное подразделение, там хранилась готовая продукция. Более того, именно со склада ежемесячно рассылались по епархиям 20 тысяч экземпляров Журнала Московской Патриархии. Собственно, моя задача, в частности, в том и состояла: сначала вместе с другими иподиаконами надо было забросать в кузов грузовичка увесистые пачки в бандерольной упаковке, отвезти их на главпочтамт на Кировской улице (почтамта в том виде, в каком он был, там давно уже нет, а улице вернули дореволюционное название «Мясницкая»). В огромном почтовом цеху мы сбрасывали упаковки теперь уже с грузовика на движущуюся конвейерную ленту.

Через год, как это обычно делалось у владыки, на склад позвонила его секретарь и передала мне приглашение присутствовать на редакционном совете. Лишь позже я смог оценить, что первый Редсовет, на который я попал, был посвящён рутинному обсуждению текущих номеров Журнала, находившихся на тот момент в издательском производстве. Как обычно, обсуждалось сразу три номера. Один уже был в состоянии макета, то есть, готов к отправке в типографию. Следующий за ним номер находился на стадии «предмакета», то есть, материал, в принципе, уже весь был собран, но его надо было ещё прочесть контрольным редакторам (одним из них был А.С. Буевский[3] — секретарь Отдела Внешних Церковных Связей). Укомплектованный машинописный «предмакет» отправляли также для контрольного прочтения в Совет по делам религий.  Здесь могу сказать лишь одно, за всё время, когда я там работал, со стороны Совета никакой правки не поступало. Для третьего номера, следующего после «предмакета», обсуждались материалы, предложенные из «портфеля», то есть из текущих «запасов» к публикации. Мой первый Редсовет ознаменовал для меня начало работы в отделе проповеди, который поначалу был отделением внутри богословского отдела, но вскоре стал самостоятельным. И вот этот первый Редсовет произвёл на меня огромное впечатление. Его вёл сам владыка Питирим, поражало, что самый обыденный рабочий момент он мог превратить в какое-то таинство, в праздник. Он легко и очень красиво говорил, его выражения были подчёркнуто литературными и изящными. Но самое главное — это его тон: он говорил примерно как диктор советского радио, но не официально, а как-то мягко, с поддержкой в голосе. Он давал знать, что мы все вместе, мы делаем общее дело.

Когда я пришёл в Издательский отдел, я был ещё совсем молодым человеком, только два года отучился в семинарии. Перед этим у меня за спиной была двухлетняя срочная служба в армии. Поэтому в основном мой опыт был привычкой к дисциплине и подчинению. В семинарии функционал был прост и чётко определён, а в армии даже не было нужды о чём-то думать и заботиться — тебе говорили, и ты делал. Владыка же напротив, новому сотруднику не предъявлял подробный чёткий служебный функционал для исполнения. То есть, меня, в частности, поставили на работу в журнальный отдел, но при этом никто не объяснил стратегии, которой надо придерживаться, каковы требования к печатаемому материалу, где его брать, и вообще, что нужно делать. Ну, разве что, в общих чертах объяснили, каков график прохождения материалов. И так владыка поступал со всеми. В своих поручениях он обычно обрисовывал общую идею, а конкретизировали детали исполнители уже сами, каждый сам себе набирал, сколько мог «захватить». Судя по всему, при этом расчёт владыки был на то, что, оказавшись в подобной ситуации, творческий человек наберёт на себя столько всяких заданий и послушаний, что, если бы ему их давали директивно сверху, он бы с ними физически никогда не справился. А здесь ты сам обнаруживал задачу, сам её формулировал, намечал пути решения, спрашивал благословения у владыки, а уж если владыка благословил, сразу вырастали творческие крылья, потому что сам владыка поддержал эту идею! Появлялся интерес, вдохновение и приходило удовлетворение от работы. Когда ты сам всё это на себя взвалил, то чувствуешь ответственность и работаешь с готовностью и удовольствием.

Вы сказали, что редакционный совет Журнала Московской Патриархии был местом собрания какой-то части главных сотрудников отдела…

На этом совете присутствовали практически все творческие сотрудники: редакторы, референты, литературные сотрудники – все, кто занимался Журналом.

То есть, Журнал был основным проектом, вокруг которого выстраивалась работа Издательского отдела, а остальные книжные редакции были дополнительными?

Совершенно верно, но всё шло параллельно. Как только у владыки вызревал какой-нибудь проект, думаю, он искал, кому его поручить. Те, кому доставалось это поручение, с рвением и интересом брались за дело. Мы же все были советскими людьми, везде видели одно и то же — господствующую идеологию, всё было ею пронизано. Любая научная статья, диссертация, книга начиналась с унылых цитат Маркса и Энгельса, каких-то последних директив КПСС и так далее. Идеология была обязательной везде. Никаких церковных изданий не было в принципе, только старые дореволюционные книги, которые ещё можно было случайно где-то раздобыть. И вдруг оказывалось, что у владыки Питирима можно заниматься тем, что тебе интересно: чисто церковной тематикой, богословием, чем-то, что радует душу, и никакой советской идеологии как будто вовсе не существует! В особенности, когда уже появилось новое здание на Погодинке, — ты открываешь тяжёлую входную дверь из светлого дерева, проходишь в фойе и сразу же погружаешься в какой-то совсем другой мир: тонкий запах ладана свидетельствует о домовом храме, в котором регулярно совершаются богослужения, высокие напольные часы при входе бархатным звоном отсчитывают время… Всё другое! Может быть, эта другая атмосфера и создавала притягательность Издательского отдела.

Тогда я хорошо понял, что работать так, как требовал владыка, то есть, самому находить и взваливать на себя работу, не каждому было под силу. Если оказывалось, что кто-то на это не способен, то надолго тот у владыки не задерживался. Так что нередко кто-то приходил, пробовал себя, понимал, что это не для него, и уходил. В Издательском отделе всегда была большая текучка кадров творческих сотрудников. Поэтому каждый год, когда владыка Питирим в начале учебного года перед вновь поступившими студентами «рекламировал» свой отдел в академии, это выглядело примерно так: «Кто поумнее, тот от меня уходит… Но не самые умные». Таков был присущий ему юмор.

Журнал, действительно, был главным проектом Издательского отдела. Периодическое издание требовало, чтобы каждую неделю весь творческий коллектив собирался на Редсовет. Позже, в конце 1980-х, владыка Питирим уже редко участвовал в его заседаниях и фактически отошёл от работы над Журналом. Он сумел, однако, столь чётко организовать работу, что справлялись уже и без него. Журналом занимался ответственный секретарь Издательского отдела, зав. журнальной редакции, два контрольных редактора, заведующие актуальными отделами в Журнале, редакторы и так далее.

В каком году примерно появилось новое здание на Погодинской, и как изменилась работа, когда оно было получено?

Я могу сказать точно. Это был 1981 год, 22 сентября, день памяти преподобного Иосифа Волоцкого, когда было совершено освящение домового храма.

Вы тогда уже участвовали в работе?

Мне довелось захватить ещё и прежние времена, когда Издательский отдел располагался на территории Новодевичьего монастыря. Когда я только пришёл, наш богословский отдел помещался в весьма экзотичном месте. Вы представляете себе трапезный храм в Новодевичьем монастыре? Это очень большой храм хорошо узнаваемого типа «трапезных» конца XVII века, похож на тот, что в Троице-Сергиевой лавре. Главный вход у него ближе к западной части. Когда поднимешься по высоким ступеням «крыльца» и войдёшь в притвор – высокое просторное фойе, то налево огромный портал в храм, а направо – небольшая дверь, за которой было несколько комнат. Вернее, изначально это было одно большое пространство, хотя позже оно было разделено лёгкими перегородками. Там и находился кабинет главного редактора, а также какие-то маленькие кабинетики сотрудников. Отец Иннокентий (Просвирнин)[4] свой выгороженный закуток называл «кабиной». А вот если, поднявшись по ступеням высокого крыльца, ведущего в храм, сразу свернуть налево, упрёшься в маленькую дверцу, причём непонятно, куда она ведёт, поскольку за фундаментальной стеной уже храмовое помещение. На самом деле сразу за дверцей внутри кирпичной кладки начинается узкая лестница. По ней можно подняться на своды под крышей, пройти в темноте по дощатому настилу до «четверика» в восточной части здания, где расположен верхний храм. Доступ в него возможен только вот через это чердачное помещение. В помещении верхнего храма, разгороженного шкафами, были расставлены рабочие столы — там и располагался богословский отдел, возглавляемый отцом Иннокентием. Какое-то время после этого он также находился в одном из подвальных помещений под трапезным храмом. Именно в это время на Погодинской улице, 20/2 велись строительные работы, завершившиеся 22 сентября 1981 года освящением домового храма в честь преподобного Иосифа Волоцкого и всего нового здания Издательского отдела. Владыка определил, кто в каком кабинете будет работать. Отделу проповеди Журнала Московской Патриархии, который вскоре владыка Питирим поручил мне возглавить, достался 317-й кабинет. Цифра «3» здесь, на самом деле, это этаж. Рядом 315-я комната, поскольку вся эта сторона коридора нечётная. В ней владыка определил находиться богословскому отделу и отделу «Церковная жизнь» ЖМП, в этом кабинете расположились отец Феофилакт (Моисеев), впоследствии епископ[5], и отец Андроник (Трубачёв)[6]. Местные острословы окрестили 315 кабинет «андроникарий» и «феофилакторий». Туда я частенько заглядывал обсудить текущие, да и вечные проблемы с умными собеседниками. Позже в этом же кабинете работал Александр Макаров, ныне протоиерей[7], последние годы являющийся сотрудником Отдела Внешних Церковных Связей в Даниловом монастыре. Свою работу в Издательстве он начинал также в 317-й комнате, у меня в «Отделе проповеди». А дальше, кажется, были комнаты корректорского бюро, технической редакции и так далее.

А расскажите, как удалось столь существенно улучшить условия с рабочими помещениями для Отдела? По сути, строительство нового церковного здания было редкостью для той эпохи. Или оно было просто перестроено?

На самом деле, главная сложность была в том, что здание входило в число памятников архитектуры, его нельзя было снести и на этом месте построить новое. Фактически старые стены надо было встроить в новое здание, что значительно удорожило весь проект. Был достроен подземный этаж с огромными складскими помещениями. С противоположного от входа торца был пристроен так называемый «каминный зал» с арочными окнами. На третьем этаже появился конференц-зал, а на противоположной стороне вдоль коридора – кабинеты. Соответственно, второй этаж занимал председатель Издательского отдела. Прежде всего, это его кабинет, а также комната для секретарей и ризница, где хранились архиерейские облачения владыки Питирима. Напротив располагались кабинеты его референтов и заместителей. В частности, кабинеты ответственного секретаря и отца Иннокентия, у которого была интересная должность: «заместитель по перспективным разработкам». Фактически должность эта была почётной, но благодаря её неопределённости отец Иннокентий много времени мог отдавать творческой работе, поскольку в Троице-Сергиевой лавре Издательскому отделу была выделена огромная Водяная башня. Там в подвале был организован склад, а на оставшихся трёх этажах башни отец Иннокентий устроил архив, который потом, уже в 1990-х годах, после ликвидации Издательского отдела, был просто утерян.

Скажите, я правильно понимаю, что это здание было передано Церкви, потому что, как Вы сказали, его было невозможно снести и дорого перестраивать? Или оно принадлежало Новодевичьему монастырю?

Если в глубине Погодинской улицы Вы станете лицом к Новодевичьему монастырю, то справа от Вас будет ряд двух-трёхэтажных домов, выходящих фасадами на улицу. В то время они были уже оштукатуренными. В глубине двора параллельно им тянется другой ряд зданий дореволюционной постройки из красного кирпича. Думаю, изначально это были доходные дома. К концу 1970-х годов они обветшали и достигли полуаварийного состояния. И вот один из этих корпусов городские власти передали Церкви для Издательского отдела. Понятно, что владыка Питирим к этому шёл долго и настойчиво. Здесь придётся вернуться к тому неформальному положению, которое владыка тогда занимал в Церкви, к его личной харизме, и к тому, как ему удавалось налаживать отношения со всеми чиновниками, прежде всего, с чиновниками из Совета по делам религий.

Совет по делам религий при Совете Министров СССР тогда, пусть вынужденно, выполнял важную техническую функцию для сопряжения деятельности Русской Церкви с государственной машиной. Например, для любого гражданина Советского Союза, чтобы выехать за границу (в командировку, или по личным делам), требовалась не только виза принимающей стороны, но ещё и внутреннее разрешение на выезд, которое также штамповалось в заграничном паспорте. Кстати, загранпаспорт тогда хранился не у гражданина, а в так называемом ОВИРе — отделе виз и регистраций МВД. А для нас, церковных деятелей, роль ОВИРа выполнял Совет по делам религий. Во всяком случае, наши паспорта хранились там, и там же мы получали разрешение на выезд за границу. Владыка часто посещал это учреждение, хотя бы из-за постоянных загранкомандировок.

Отмечу свой личный опыт соприкосновения с Советом по делам религий. Не помню точно, когда именно, может быть, в 1986-м, когда я уже преподавал в академии, как-то в коридоре меня остановил наш проректор, Михаил Степанович Иванов[8]: «Едешь в Москву? Завези пакет в Совет». И вот окрылённый после прочитанной лекции врываюсь в здание Совета на Зубовской площади, отыскиваю нужный кабинет… Понятно, что это мои чисто субъективные ощущения, но уж больно холодным показался этот «контрастный» душ,  когда всем видом тебе дают знать, что ты враг, что пока мы тебя терпим, но, когда мы войдём в светлое коммунистическое будущее, всех вас, церковников, обязательно уничтожим. Можно сказать по-другому, в тот раз попросту я не успел сгруппироваться. Однако только тогда я понял, что имел в виду отец Иннокентий, когда загадочно говорил, что владыка нас оберегает, что всё берёт на себя. Действительно, сотрудники Издательского отдела, если и являлись в Совет по делам религий, то только за паспортом в случае загранкомандировки. Все же остальные дела сотрудников в Совете владыка решал сам.

Ещё помню: как-то в самом начале моего иподиаконства после богослужения в храме Воскресения Словущего владыка взял меня с собой в машину. Я не знал, куда и для чего он едет, хотя конечная цель была понятна — Издательский отдел. Машина крутила по старинным переулкам внутри Садового кольца, пока дорогу не преградил милиционер. Владыка опустил стекло и властно сказал всего два слова: «Мне в посольство». Машину тут же пропустили. Оказывается, в австрийском посольстве был приём, может быть, в честь какого-то национального праздника. Один за другим подъезжали автомобили, кто-то с мегафоном распоряжался: «Машину британского посла к подъезду!.. Машину …го посла, к подъезду!» Тогда я ещё особо не понимал, что всё это значит, но уже был ясен уровень, на котором иностранные коллеги воспринимали владыку Питирима.

Когда же у Издательского отдела появилось новое здание, к владыке Питириму пошёл непрерывный поток посетителей, самых высокопоставленных гостей, про послов я уже не говорю… Считали за честь прийти к нему на приём также известные советские интеллектуалы. Помню как-то С.С. Аверинцев[9] вначале через отца Валентина Асмуса[10] появился в моей 317-й комнате, но потом не раз приходил к владыке. Думаю, не будет преувеличением сказать, что вся интеллектуальная элита того времени прошла через нас. К концу 1980-х владыка Питирим с группой интеллектуалов, куда также входили академик Д.С. Лихачёв[11], писатель Чингиз Айтматов[12] и академик Велихов[13], создали «Фонд за выживание и развитие человечества»[14], который не совсем понятно, чем занимался, но, однозначно, какой-то окологосударственной деятельностью. Уже на излёте Советского Союза владыка в числе трёх иерархов Русской Православной Церкви был членом Верховного Совета СССР. Двумя другими были сам Святейший Патриарх Пимен и митрополит Ленинградский Алексий, также будущий Патриарх.

Восхождение по лестнице государственного служения владыки Питирима происходило на наших глазах. Ещё в самом начале 1980-х нам, ближайшему его окружению, владыка говорил: «Я никогда не прошу того, что мне не дадут. Я прошу только то, что наверняка знаю, что дадут». Это был принцип, выработанный им во взаимоотношениях с советскими властями. И вот таким образом он «выпросил» у властей это здание. Благодаря такой осторожной политике владыка Питирим многого добился. Понятно, что всегда можно кинуть обвинение, что, мол, мог бы добиться большего, если бы проявил больше настойчивости. Но его мера понимания, «сколько могут дать» тоже ведь взята не с потолка, а пришла с горьким опытом. Второй принцип взаимоотношения с властями, о котором часто говорил владыка Питирим, была открытость, которую надо всегда демонстрировать. Тогда профессиональный интерес соответствующих органов существенно ослабнет. На деле принцип открытости владыка сочетал с принципом «не дразнить гусей». Отсюда его стремление все проекты вертикально замкнуть на себе и минимизировать горизонтальные связи, чтобы избежать случайных утечек идеологической информации, о которой специальным службам лучше не знать.

Может, Вы помните кого-то ещё из сотрудников отдела, которые оставили яркий след в Ваших воспоминаниях? Может, кто-то из них ныне здравствует?

Увы, из богословского отдела начала 1980-х годов, пожалуй, остался я один. Отец Иннокентий, Царствие ему Небесное, ещё в 1994 году отошёл ко Господу. Недавно вот умерли отец Андроник (Трубачёв), и владыка Феофилакт (Моисеев). Чуть раньше умер Валентин Арсентьевич Никитин[15], который у нас также был ценным литературным сотрудником. Только митрополит Тихон (Емельянов)[16], пожалуй, единственный здравствует из той плеяды, я бы сказал, золотого периода Издательского отдела. Когда я только попал в богословский отдел, меня отдали ему в «ученики», тогда он был ещё просто диаконом Леонидом Емельяновым, и он обучил меня корректорским знакам и основным принципам литературного редактирования. Позже владыка Тихон пять лет (1995—2000) был председателем Издательского Совета и главным редактором издательства. Для этой должности его отозвали с Новосибирской кафедры, но потом в 2000 году он вернулся обратно на эту кафедру. Всё-таки, Издательский Совет – это не прежний Издательский отдел, каким он был при митрополите Питириме. Деятельность Совета уже физически не могла оставаться столь всеобъемлющей, какой была в советские времена. Думаю, поэтому владыка Тихон и вернулся в Новосибирск. Вот с ним было бы интересно связаться. А что касается заместителей владыки Питирима, то Павел Васильевич Уржумцев[17] и Вячеслав Петрович Овсянников[18] тоже уже упокоились, а ещё раньше отошёл ко Господу Константин Михайлович Комаров[19].

В 1980-х справочно-библиографический отдел у нас возглавлял Святослав Владимирович Погребняк. Сейчас он в сане епископа — Николай, епископ Балашихинский и Орехово-Зуевский — является главным редактором Издательства Московской Патриархии и Журнала Московской Патриархии[20]. Его «справочный отдел» тогда, по сути, был небольшой библиотекой с очень уютным читальным залом. Этот миниатюрный читальный зал с книжными шкафами по стенам, погружёнными в какой-то романтичный сумрак, для многих излучал непреодолимую притягательность. Лично я туда частенько заглядывал, но не столько из-за энциклопедической литературы, сколько ради его обитателей. С бесконечно добрым и столь же бесконечно эрудированным будущим епископом можно было разговаривать часами на любые темы. Его помощница Галина Гурьевна Гуличкина[21], учёный археограф, также была кладезем исторической премудрости. В читальном зале часто можно было встретить Елену Сергеевну Сперанскую[22] — вот уж по-настоящему интересный собеседник. Елена Сергеевна вначале возглавляла корректорское бюро, затем была заведующей отделом проверки, который занимался выверкой и перепроверкой всех фактов и цитат в материалах, публикуемых в основном в ежемесячнике ЖМП. Тогда подобная служба считалась обязательной для каждого издательства, чего, к сожалению, нет сейчас. Когда Издательский отдел был расформирован, она перешла в ОВЦС, где работала, кажется, в отделе по связям с протестантизмом. Параллельно преподавала в академии что-то относящееся к западным исповеданиям.

Как мы работали? Мы, творческие сотрудники, приходили не к половине девятого утра, а чуть попозже. Ну, а поскольку до обеденного перерыва оставалось ещё немного времени, лично я, если не было авральной работы, как правило, тратил его на общение с приятными людьми. Мы пили чай, беседовали, философствовали. Было много интересных захватывающих тем. Практически в любом кабинете можно было завести интересный богословский или просто занимательный разговор с его обитателями, потому что каждый из них по-своему был жемчужиной. Часто я заходил пообщаться в кабинет к отцу Николаю Парусникову[23], музыкальному редактору.

На первом этаже в отделе выставок работал Сергей Рождественский, он, кстати, ещё может рассказать много интересного, теперь он — отец Сергий[24]. До Издательского отдела он был подающим надежды актёром, играл в театре «Современник» у Ефремова, успешно снимался в кино. В актёрской жизни у него была другая фамилия… А потом он пришёл к вере. Сергей дружил с моим отцом (отец был провинциальным священником). Мой отец рекомендовал Сергея владыке Питириму, тот его взял и определил заниматься отделом выставок. Сергей Рождественский работал с лучшими фотохудожниками Москвы уровня ТАСС и других известных агентств. Они делали чудесные фотографии на церковные сюжеты. Распечатанные в высоком качестве и в большом формате эти фотографии украшали постоянные выставки в Издательском отделе и передвижные выставки, специально подготовленные для заграничных турне. В связи с работой одной из них в 1988 году мне даже пришлось быть на Мальте, где я сопровождал митрополита Питирима, который был приглашён какими-то университетскими кругами на празднование Тысячелетия Крещения Руси. Отец Сергий Рождественский тоже мог бы много рассказать о владыке и об Издательском отделе 1980-х годов.

Много было с кем и о чём поговорить. Зато мы подолгу задерживались после окончания рабочего дня. Уходили в 22 – 23 часа. Часто мне приходилось ночевать в своём кабинете, особенно когда шла авральная работа над «Настольной книгой священнослужителя».

А правда ли, что Герман Фёдорович Троицкий[25] заведовал всем проектом «Настольной книги священнослужителя»?

Нет. Собственно, первый том НКС (Настольной книги священнослужителя) вышел ещё в далёком 1977 году. При владыке Питириме в Издательском отделе дело было поставлено так, что он лично не только разрабатывал все проекты на уровне идеи, но и руководил ими. При этом владыка Питирим не просто был прямым руководителем всех проектов, но в управленческой иерархии Издательского отдела, не смотря на полудюжину «замов», рядом с ним вообще не было никого, кто бы воспринимался «вторым» или «третьим».

Когда владыка Питирим предложил мне заняться гомилетическим разделом Настольной книги (очередной 5-й том), по своей наивности я спросил его, могу ли я посоветоваться с Г.Ф. Троицким, который к тому времени выпустил уже два тома — 1-й и 4-й. Его ответ меня обескуражил: «Ни в коем случае». Хотя объяснений никаких не последовало, мне сразу стало понятно, что есть глубокие причины, более серьёзные, чем всё, что может относиться к тем или иным конкретным личностям. Тогда я ещё не особо замечал, что никто из сотрудников Издательского отдела вообще не знает, что происходит в соседнем кабинете, если по делу тесно не общается с его обитателями. Сотрудники встречались в обеденный перерыв в столовой, мило друг другу улыбались, но друг о друге имели весьма поверхностные представления. Поскольку я начинал ещё в 1980 году в богословской группе отца Иннокентия (Просвирнина), я, конечно, хорошо знал своих «соседей».

Почему была такая секретность? Почему нельзя было обсудить с коллегой в соседнем кабинете какие-то технические или концептуальные моменты работы?

Трудно ответить однозначно. Совершенно очевидно, что владыка опасался, что какая-то будоражащая органы информация может попасть не в те уши. Более того, у меня семилетний опыт преподавания в МДА. Изначально я был ассистентом у владыки Питирима, являвшегося заведующим кафедрой Нового Завета. В первый год он ещё приезжал на свои лекции, а в последующие годы все лекции легли на меня. В профессорской, куда мы собирались в перерыве между парами, завтракали или полдничали, за всё время никто ни словом, ни полусловом не обмолвился о богословии, о том, что его интересует, чем он занят, чем увлечён, что стремится донести до студентов. Абсолютно нейтральные разговоры. Я думаю, что здесь срабатывала система защиты от взаимных интриг и зависти. В советские времена Церковь жила на полулегальном положении. Церковь называли «внутренней заграницей». Например, отец Александр Салтыков[26] всё ещё работал учёным секретарём музея Андрея Рублёва, когда начал преподавать в академии достаточно интересный предмет — «Историю СССР». Через год он принял сан. Как он рассказывал, директор музея, женщина, когда об этом узнала, сказала ему: «Александр Александрович, что же Вы наделали? Лучше бы Вы в Израиль уехали!» Естественно, вскоре он покинул свой пост в музее.

«На полях» Издательского отдела начинались уже запретные контакты с советской наукой, самим своим фактом обрушавшие столь оберегаемые властью «границы» между церковной культурой и наукой и светской. В пример приведу то, что сам видел и даже в чём участвовал.

Если Вас интересует, у меня есть статья[27], касающаяся отца Иннокентия (Просвирнина) — тоже интересный церковный деятель. В статье, в частности, речь идёт о «Просветителе»[28] прп. Иосифа Волоцкого. Но для нас в данном случае важно не это. Когда в 1981 году, будучи студентом МДА, я в рамках семестровой академической работы занялся изучением наследия преподобного Иосифа, отец Иннокентий достал откуда-то с полки из-под потолка своего кабинета-«кабины» рукопись и многозначительно дал мне познакомиться. Это было археографическое исследование «Просветителя», сделанное З.А. Огрызко[29], в то время сотрудницей Государственного Исторического Музея, известным археографом. В учёном мире она известна, в частности, книгой «Из истории крестьянства на севере феодальной России XVII века», выпущенной в 1968 году[30]. Дело в том, что книга преподобного Иосифа известна в двух редакциях: краткая в 11 Слов и полная в 16 Слов. По заданию отца Иннокентия Зоя Александровна Огрызко провела исследование, где чётко доказала, что перу преподобного Иосифа принадлежит только краткая редакция. Последние 5 Слов, в которых имеются требования казнить еретиков, не принадлежат авторству преподобного Иосифа Волоцкого. Разумеется, рукопись, созданная Зоей Александровной, которую мне дал почитать отец Иннокентий, не была опубликована. В то время у советского археографа не было ни малейшего шанса увидеть опубликованным это своё исследование, выходящее за рамки планов академических институтов. Через два года она умерла в возрасте восьмидесяти двух лет, а спустя десяток лет в мир иной отошёл и отец Иннокентий, не дожив и до пятидесяти пяти. К сожалению, когда отец Иннокентий умер, следы рукописи потерялись, мне не известна дальнейшая судьба этого исследования, да и находилось оно в моих руках совсем короткое время. Тем не менее, я счёл своим долгом изложить выводы З. А. Огрызко, хотя бы по выпискам, сделанным мною тогда. Ведь научный интерес они представляют хотя бы уже потому, что идут вразрез с наиболее распространёнными выводами современных археографов. Я как мог, восстановил её аргументацию по своим записям и на этом построил статью. Важно, что исследовательница-археограф, отдав дань советской исторической науке по проходной теме феодализма в России, для души провела исследование, адресованное уже «внутренней загранице», закрытому научному сообществу без всяких надежд увидеть свой труд хотя бы где-то опубликованным. Единицы тогда могли публиковать свои труды за границей, как, например, отец Александр Мень[31], да и то под псевдонимом. Ещё был «самиздат», работал он достаточно мощно. Даже у моего отца-священника была пишущая машинка, и всегда сидела девочка из хора, которая непрерывно печатала акафисты или какие-то самиздатовские произведения, типа «Был ли Христос?» или что-то в этом роде. Всё это говорит о той реальной атмосфере несвободы, в которой жили и церковные, и светские/советские учёные гуманитарии. Именно она порождала «секретность» и инстинктивное желание подальше от лишних глаз спрятать всё духовно и творчески сокровенное. 

Я понял про секретность. То есть Вы могли бы даже не знать, что над 8-м томом работал В. И. Кейдан[32]?

Фамилию Владимира Исидоровича тогда я слышал, но уже не помню от кого именно и в каком контексте. Наверное, пару раз она произносилось в каких-то разговорах.

Как только я занялся проповеднической частью Настольной книги, очень быстро материала собралось столько, что пришлось просить владыку расширить гомилетический отдел ещё на два тома. Так получилось, что мой 6-й том вышел в 1988 году, то есть, в том же году, что и 8-й том Германа Фёдоровича. А мой 7-й том вышел уже в 1994 году, завершив пастырский восьмитомник.

О самом Германе Фёдоровиче Троицком я знаю, собственно, немного. Главное – это то, что подготовленный им том 1-й «Настольной книги священнослужителя» вышел в 1977 году, том 4-й – в 1983, а том 8-й – в 1988 году. По слухам, после личного конфликта с митрополитом Никодимом (Ротовым)[33], под началом которого он трудился в ОВЦС, Герман Фёдорович где-то в середине 1970-х оказался у нас в Издательском отделе.

Понятно, что три тома НКС, подготовленные Г.Ф. Троицким, не были написаны лично им самим. Он был выпускающим редактором этих томов, так же как отец Иннокентий (Просвирнин) был выпускающим 2-го и 3-го томов с краткими житийными справками, а мне выпала честь заниматься 5, 6, 7 проповедническими томами. Как и все остальные тома Настольной книги, это был коллективный труд большого числа внештатных авторов и литературных редакторов. Что касается трёх томов Троицкого, то это в основном реферирование и пересказ известных авторитетных книг, в том числе Пасторологии архимандрита Киприана (Керна)[34] и книг других авторов парижской школы русского богословия XX века. Конечно, особо нового в этих томах ничего нет. Однако обидно, что реферативные по своей природе публикации сделаны без всяких ссылок на источники. Такова была плата за возможность хоть как-то в советских условиях познакомить священников Русской Православной Церкви с актуальным содержанием парижского «ренессанса» православного богословия. Ведь на советскую идеологическую цензуру «эмигрантская» литература действовала неотразимее, чем красная тряпка на быка. Более того, в патриархийных изданиях советских времён нет ни одного указания на сотрудников, производивших составление или литературную обработку текстов. И это при всём том, что по советским полиграфическим нормам где-нибудь на последней странице самым мелким кеглем обязательно помещались фамилии и инициалы не только литературных редакторов, но корректоров и даже типографских наборщиков. Мне до сих пор непонятно, почему это правило было отменено в церковных изданиях. То ли это было требованием властей, стыдливо снимающих ответственность с советской полиграфической индустрии за тиражирование литературы идейных врагов, то ли это сам Издательский отдел таким путём уводил из-под удара своих сотрудников. Только в 7-м томе НКС, вышедшем в 1994 году уже после распада СССР, когда в небытие ушли все строгие цензурные предписания советской идеологии, я смог упомянуть всех сотрудников, принявших участие в работе над 5 – 7 томами.

Нельзя не отметить, что владыка Питирим не любил названия «Настольная книга». Возможно, потому, что какие-то острословы называли этот восьмитомник «Напольной книгой», намекая, что 8 объёмистых томов держать на столе крайне неудобно — неизбежно они будут отправлены на полку. Владыка предпочитал называть их «пастырской энциклопедией». Судя по всему, чтобы утвердить издательские планы, ему удалось усыпить бдительность сотрудников Совета по делам религий при Совете Министров СССР, указав на прецедент «Настольной книги священнослужителя» С.В. Булгакова[35], вышедшей в 1913 году. Очень скоро, однако, справочный материал стал стремительно разбухать, а менять название серии было уже поздно, да и неизвестно, как могли на это отреагировать в Совете по делам религий.

То есть, цель отсылки к дореволюционному опыту – протащить издание через Совет?

Да, таковыми были условия, при которых Издательский отдел функционировал в Советском Союзе. Владыка Питирим без всякой секретности с присущим ему юмором не раз рассказывал своим помощникам, студентам-иподиаконам, каким было отношение Совета по делам религий, когда он только появился в Издательском отделе в 1962 году. С нами владыка делился, что делать в таком случае — надо наладить добрые отношения. Когда вскоре, благодаря его личному обаянию, ему удалось это сделать, «на ура» пошли и те материалы, которые прежде цензура завернула.

Идея проекта принадлежит самому владыке Питириму?

Да. В то время у духовенства Русской Православной Церкви была острая потребность в церковной и богословской литературе, был книжный голод. Что касается пособий для подготовки проповеди на приходах, то где-то об этом я уже писал: определённая работа велась давно, ещё с 1960-х годов. Но по причине жёсткого идеологического контроля государства над Церковью создаваемые сборники в свет могли выйти лишь в виде убогих машинописных текстов в самодельных переплётах. Это так называемый «самиздат», который как-то расходился между священниками, но утолить книжный голод, понятно, не мог. Более того, в условиях скудости церковных книг появился новый жанр духовной литературы — сборники цитат из душеполезных книг. Одним из энтузиастов, создателей подобных справочников был отец Михаил Нейгум[36], батюшка с необычной судьбой. Родом он был из Караганды, из немецкой протестантской семьи. Благодаря преподобному Севастиану Карагандинскому в этом североказахстанском городе, основанном ссыльными каторжниками, узниками Гулага, неожиданно возник сильный центр церковной и монашеской жизни. Однажды ещё юношей будущий отец Михаил случайно попал в храм, и ему так понравилось, что он решил остаться в нём навсегда. Родители поначалу пытались его вызволить, но безуспешно. Потом он поступил в МДС, женился на загорчанке, служил священником где-то под Загорском. Он мне сам рассказывал, что, когда ещё был студентом — это было в середине 1970-х годов, — однажды в лавре по пути из академии в Троицкий собор он увидел, как какой-то заочник несёт огромную стопку книг, взятых в библиотеке. Одна книга выпала из стопки, он за ней потянулся и рассыпал все книги. Глядя на это, отец Михаил подумал: «Вот столько книг, а нужных на самом деле мыслей и сильных мест в них совсем немного. Их попросту можно выбрать и выписать в краткий сборник». С немецкой педантичностью и упорством он взялся за это дело. Собрал группу студентов-единомышленников, и несколько лет они работали над этим проектом. В конце концов, это вылилось в многотомную машинописную работу, которую они, прежде всего, распространили между собой и другими желающими студентами.

Когда я получил от владыки поручение по Настольной книге, естественно, я в первую очередь обратился к уже готовым сборникам. В частности, это были справочники игумена Марка (Лозинского)[37], также вышеупомянутый сборник отца Михаила Нейгума, труд архимандрита Иоанна (Маслова)[38] по созданию предметного указателя к творениям свт. Тихона Задонского. Кроме того, были использованы ещё дореволюционные сборники протоиерея Григория Дьяченко[39] и другие. Были обращения также непосредственно к творениям святых отцов, в частности, к гимнам прп. Симеона Нового Богослова.

Суть большей части моей работы сводилась к отбору цитат. Нельзя не отметить работу внештатных сотрудников, трудившихся над гомилетическими томами. В последнем томе перечислены около 50 внештатников, участвовавших в этом проекте. Внештатные сотрудники занимались контент-анализом книг. Они приносили результаты своего труда, а я передавал машинисткам, затем резал распечатанные тексты на фрагменты (компьютеров ещё не было, но безотказно срабатывал старый надёжный способ: «ножницы и клей»), и раскладывал их на полу в кабинете, чтобы собрать в логичной последовательности.

Стоит обратить внимание, кто представлен литературным редактором всех трёх томов. Это Валерия Анатольевна Алфеева[40], мать владыки Илариона. Она – талантливый журналист, литератор, член Союза писателей СССР, выпустила несколько книг. Валерия Анатольевна работала качественно и быстро. Как редактор она – поистине блестящий специалист. Она редактировала тексты мягко и даже изящно. Как у писательницы у неё тонкое чувство стиля. При минимальном вмешательстве в текст разношёрстную мозаику цитат она изящно привела к хорошему современному русскому языку, легко читаемому и хорошо воспринимаемому. Она также участвовала в тематической и структурно-логической классификации уже собранных другими сотрудниками цитат. Однако после её правок я всё равно ещё раз пересматривал материал и иногда, к её огорчению, вносил ещё свою лепту, снова перетасовывая эти цитаты. Валерия Анатольевна у себя дома весь пол укладывала этими листочками и подыскивала их самую логичную последовательность, склеивала и отдавала мне, а я – в машинописное бюро. Потом в 317-й комнате я снова резал и комбинировал на полу дальше. В конечном итоге в типографию отвозили огромную коробку с машинописным текстом.

У Вас было 50 внештатных сотрудников, и Вы им от своего имени платили?

В бухгалтерии я получал чистые бланки для счетов. Когда внештатный сотрудник приносил мне работу, я подсчитывал её стоимость по соответствующим нормам для каждого типа работ, давал ему бланк. Тот его заполнял, а я подписывал. С подписанным счётом тот шёл в бухгалтерию. После меня счёт подписывал первый зам, или сам владыка. После этого внештатные сотрудники получали в бухгалтерии свои гонорары.

У Троицкого была та же самая ситуация?

Думаю, скорее всего, Троицкий, кроме этого, пользовался ещё средствами своего храма. Он был старостой московского храма иконы Божией Матери «Нечаянная радость» в Марьиной роще. В Москве было всего 50 храмов, они всегда были набиты молящимися, поэтому они были достаточно богатыми.

По сути дела, у меня тогда, как у выпускающего редактора, был неограниченный лимит на оплату редакторско-составительской и литературной работы. Оплата производилась по стандартным ставкам, утверждённым тогда в СССР. Я даже обзавёлся специальной книжечкой с расценками и научился быстро подсчитывать авторские листы, по количеству которых начислялся гонорар.

Был неограниченный лимит… Как так получилось, что Издательский отдел был таким обеспеченным отделом?

В экономическом отношении время тогда для Издательского отдела было достаточно благоприятным. По сути, он являлся естественной монополией. Последний тираж Библии (50 тысяч экземпляров) вышел в начале 1970-х годов, но каждая Библия стоила 30 рублей. Это достаточно много, поскольку, скажем, минимальная зарплата в то время в СССР, кажется, была около 80 рублей, а проезд на трамвае стоил 3 копейки, на метро — 5 копеек. Понятно, что себестоимость Библии была гораздо меньше. Думаю, по советским ценам это было не более 30–40 копеек. Из этого источника в основном восполнялись расходные статьи бюджета Издательского отдела. То есть, средства у Издательского отдела были.

Это были те самые «зелёные» Библии, напечатанные в Советском Союзе тиражом 50 000 экземпляров. В ближайшие 20 – 30 лет нового тиража не предполагалось. Владыка их берёг, на складе Издательского отдела Библии отпускались только под личную подпись митрополита. Как-то мои однокурсники по МДА попросили меня достать Библию. Владыка мне подписал, но при этом заметил, что не стоит бравировать перед однокурсниками, что перед тобой открыты все двери.

То есть, Издательский отдел был в этом смысле весьма независимым?

В советские времена вся производственная и деловая деятельность была государственной монополией. Единственно, кому было официально позволено, даже не имея юридического лица, вести хозяйственную деятельность — это приходы и отделы Московского Патриархата. Приходы должны были поддерживать состояние храмовых зданий, являющихся государственной собственностью, но находящихся на балансе приходских общин. Что касается отделов Патриархата, то из них на самоокупаемости были только Издательский отдел и Хозяйственное управление, отвечавшее за производство церковной утвари и свечей. До определённых пределов их внутренняя производственная и финансовая стратегия велась независимо от Патриархии. В советские времена такой коррупционной мотивации как сегодня попросту не могло быть, поскольку жилища были у всех примерно одного уровня, загородные дачи – тоже. Условно говоря, «бешеные деньги» коррупционерам попросту некуда было бы потратить. Тем более, в церковной среде деньги тратились по правильному назначению.

Почему из духовных академий профессора по пастырскому богословию не привлекались? Это была такая политика отдела, что он отдельно существует, и с духовными академиями он не может взаимодействовать?

Думаю, это связано с тем, что владыка дал поручение Г.Ф. Троицкому, а дальше, по своему обыкновению, не вмешивался в его внутреннюю кухню. А уж Герман Фёдорович сам был многоопытным советским человеком, прошедшим, в том числе, длительную зарубежную командировку. Он хорошо знал все правила игры и как соблюдать безопасность, чтобы не пропустить глупых проколов. Невозможно допустить, что, приступая к столь объёмному проекту, Троицкий не ознакомился детально со всем, что уже имеется по соответствующей теме. В том числе, кто из преподавателей в духовных академиях занят тем или иным предметом. Например, в МДА по пастырскому богословию имелось несколько курсов, начиная с учебника иеромонаха (впоследствии митрополита) Вениамина (Федченкова)[41] 1911 года. Было ещё три курса, причём из них каждый последующий так или иначе вбирал в себя предыдущие[42]. Однако, преподававший в МДА пасторологию с середины 1970-х до конца 1980-х годов архимандрит (впоследствии архиепископ) Александр (Тимофеев)[43] попросту приносил в аудиторию томик архимандрита Киприана (Керна)[44] и по нему читал лекции. И это при всём том, что в академической библиотеке в открытом доступе этой книги не было, а в Государственной Библиотеке имени Ленина, подобная «эмигрантская» литература вообще находилась в «спецхране». Такую книгу выдавали на руки только тому, кто получил в спецслужбах допуск секретности соответствующего уровня. Любому здравомыслящему человеку понятно, что, будучи инспектором (а впоследствии ректором) МДА, архимандрит Александр был полностью погружён в административную работу, по понятным причинам никакое его участие в подготовке очередных томов НКС попросту было невозможно. Кстати, это касалось не только его, но и любого преподавателя духовных школ — каждый из них был загружен послушаниями «выше крыши». Мне ведь как выпускающему редактору трёх томов той же серии пришлось столкнуться с теми же проблемами, что и Герману Фёдоровичу. Среди моих полусотни внештатных сотрудников были даже студенты академии, а вот преподавателей не было — всё по той же банальной их занятости. Это, однако, не значит, что Г.Ф. Троицкий не советовался с архимандритом Александром по поводу источников пасторологического тома НКС. Но об этом теперь можно только гадать, хотя аргумент «за» налицо — оба отдавали предпочтение архимандриту Киприану (Керну). Понятно, что оба могли к своему выбору прийти самостоятельно, поскольку пасторологию архимандрита Киприана отличает одна очень яркая черта новизны — евхаристиецентричность пастырского служения. Самоочевидно и то, что Герман Фёдорович, будучи выпускающим редактором, лично сам писать все тексты тоже не мог физически. В то время более-менее свободную литературную «рабсилу» можно было найти лишь в государственных академических институтах среди научных сотрудников, интересующихся запретной религиозной тематикой. Для светских исследователей это была редкая возможность углубиться в малоизвестную для них церковную тематику и, в конце концов, увидеть напечатанными свои тексты, правда, без указания авторства. Понятно, что подобная ситуация всё равно ущербна. Не случайно, когда в 1990-х годах разрабатывался концепт нынешней Православной Энциклопедии, сразу было решено, что все статьи будут подписываться авторским именем. Это значит, что за каждую статью несёт ответственность её автор. А в Настольной книге при полной авторской анонимности её авторитет в значительной степени обесценивается. Собственно, поэтому в начале 1990-х, когда появилась возможность, я и поспешил устранить эту несправедливость и в конце 7-го тома поместил список всего коллектива, трудившегося над проповедническими томами.

К личности Германа Фёдоровича могу добавить ещё то, что видел своими глазами. Он страдал эпилепсией. Кажется, это было в июне 1985 года, когда в Москве проходил международный молодёжный фестиваль. Как раз тогда среди заместителей владыки появился «первый заместитель» по общим вопросам. Им был назначен архимандрит (впоследствии митрополит) Тихон (Емельянов). Ему было поручено организовать встречу представителей интернациональной молодёжи в Издательском отделе. Отец Тихон всегда отличался остроумием и придумал провести приём на плоской крыше здания. Поставили столики, как в кафе, выставили напитки, закуски. Владыка Питирим решил, что для молодёжи уже слишком стар, гостей должны были развлекать сотрудники, которых равномерно распределили по столикам. За соседним столиком, с какими-то ламами в оранжевых одеждах, оказался Г.Ф. Троицкий. За нашим столиком сидел В. Грезин (позже епископ Иринарх)[45]. Вдруг я вижу, что Герман Фёдорович протягивает руку, его лицо побагровело, и у него начался приступ эпилепсии. Какой-то молодой врач из Бали закричал: «Spoon! Spoon!» Cхватил ложку и стал ему помогать, чтобы он не повредил себе язык. Потом, когда Герман Фёдорович немного отошёл, отец Тихон посадил его в архиерейскую машину и отправил домой.

В некрологе написано, что он умер на работе в 1995 году.

Герман Фёдорович всегда вызывал глубочайшее уважение. Да ему и многое прощалось. Как-то, сидя в столовой, я случайно заметил, что Г.Ф. Троицкий встал, чтобы черпаком налить себе супу из супницы. Тарелка уже наполнилась, суп переливается через край, а он всё продолжал задумчиво наливать… Видимо, в этот момент он на несколько секунд отключился.

А после владыки никто не цензурировал больше тома НКС?

Это интересный вопрос, по крайней мере, для меня он поначалу стоял остро. Когда 5-й том был готов к печати, я пришёл к владыке, настаивая, чтобы материалы прочитал ещё какой-нибудь рецензент. Я понимал, что бешеный ритм работы владыки Питирима не позволит ему это сделать самому. Владыка был явно недоволен. Спустя годы я понимаю, что его раздражала моя неуверенность. Он подумал и назвал несколько архиереев. Среди них были архиепископ Пимен, Саратовский и Волгоградский (Хмелевский)[46] и архиепископ Анатолий Уфимский и Стерлитамакский (Кузнецов)[47]. Я взял на складе большой чемодан, вложил в него пару тысяч машинописных страниц оригинал-макета и отправил сотрудника по епархиям. От архиереев замечаний не было. Помню, только владыка Анатолий обратил внимание на употребление прописных и строчных букв в некоторых словах. Последующие тома я уже никому не показывал, поскольку к концу академии разработанный в гомилетических томах концептуальный принцип организации справочного материала мы с владыкой оформили как тему кандидатской диссертации, и я её защитил на учёном совете МДА. Владыка Питирим сам, конечно, всего не читал, это было физически невозможно. Он хорошо знал своих сотрудников, на что каждый способен, и доверял им. Другое дело — ежемесячный Журнал Московской Патриархии. Он проходил тщательную проверку, а на стадии макета текст посылали в Совет по делам религий.

А НКС посылали в Совет?

Разумеется, посылали. Но, по сути, это была формальность. Да и кто бы стал всё это читать? Полистали немножко, и всё. Хотя некоторые моменты сотрудники Совета по делам религий отслеживали очень внимательно. Нельзя было упоминать слово «дети». Поэтому название темы воспитания детей в проповедническом справочнике мы заменили на что-то близкое по смыслу. Дети в Церкви — это была главная страшилка в советской идеологии. По закону религиозное образование детей было в принципе запрещено. Хотя первую воскресную школу в СССР открыл именно владыка Питирим ещё в 1988 году, когда всё ещё действовали советские законы. Но владыка мог себе позволить столь открыто пренебречь законодательством, поскольку он был депутатом Верховного Совета. А в 1989 году открылась уже вторая воскресная школа при Елоховском соборе. После этого воскресные школы в Москве стали вырастать, как грибы после дождя.

Вы говорите, что много общались с сотрудниками Издательского отдела, каждый из которых был интеллектуалом в своей сфере. Где ещё тогда можно было найти церковные центры? Скажем, в Посаде, в Москве… Может, Вы знали каких-то ещё священников? Вы упоминали отца Александра Меня. С кем-то из таких московских священников Вы общались?

Церковные диссиденты, как и светские, в Советском Союзе – это целая эпоха, большой пласт социально-общественного движения того времени. Однако лично мне как-то не пришлось в то время тесно общаться с представителями этого движения. Вот мой отец коротко общался с отцом Димитрием Дудко[48], просто так, для интереса он ездил на его беседы, ещё до того, как тот был арестован. С отцом Александром Менем мне довелось впервые встретиться буквально за несколько месяцев до его кончины, кажется, в институте Востоковедения, где проходила библейская конференция. Тогда впервые я его увидел воочию и услышал его доклад. Что касается духовно-интеллектуальных центров, то в советские времена кроме академии и Отдела Внешних Церковных Связей в Москве ничего не было. Да и то, ОВЦС больше занимался администрированием и связями с заграничными организациями, чем интеллектуальной работой.

А отца Александра Салтыкова Вы знаете как раз по Московской академии?

Да, я его хорошо помню. Я учился в семинарии, когда Александр Александрович Салтыков пришёл в стены МДА, и ему поручили преподавать, кажется, историю СССР.  Слушать его лекции было одно удовольствие. С точки зрения официальной советской идеологии он всё говорил исключительно правильными словами. Но при этом его интонации был столь иронично-издевательскими, что его уроки превращались в настоящий спектакль.

Про отца Всеволода Шпиллера[49] Вы слышали что-нибудь?

В Журнале Московской Патриархии мы регулярно публиковали проповеди отца Всеволода Шпиллера. Но познакомиться с ним лично я не успел, поскольку он умер в 1984 году. А я 1984 учился на третьем курсе академии и последние годы был очень плотно занят в Издательском отделе.

А правда, что отец Всеволод Чаплин[50] тоже работал в Издательском отделе?

Отец Всеволод Чаплин некоторое время работал на складе в Издательском отделе и был иподиаконом у владыки Питирима. Чем именно он занимался в литературном плане, я не знаю. Это было уже перед самым концом Издательского отдела, перед тем как он был реформирован, и часть сотрудников, в числе которых был и Всеволод Чаплин, перешли в Отдел Внешних Церковных Связей.

Когда я ещё учился в академии, владыка Питирим поручил мне заниматься с подающими надежды студентами. По согласованию с администрацией МДА он организовал небольшую группу, с которой мы вели творческую работу: проводили семинары и конференции. Студенты готовили доклады на интересные темы, а мы их заслушивали и обсуждали. В этой группе был и отец Всеволод, которого тогда называли Севой. Среди участников также был нынешний владыка Константин (Горянов)[51], бывший ректор Санкт-Петербургской академии, и отец Сергий Гордун[52], первый проректор Института теологии БГУ и профессор Минской духовной академии. Студенты были интересные, с ними мы выпустили несколько сборников докладов, правда, они так и остались в машинописном виде, не опубликованными.

А отца Павла (Щербачёва)[53] Вы помните?

Да, конечно. Павлом он стал, когда принял монашеский постриг. На моей памяти он был Михаилом, Мишей Щербачёвым. Да, он был референтом у владыки Питирима. Не знаю точно, какие у него были обязанности, но, вероятно, благодаря своему философскому образованию он занимался какими-то текстами и документами. Мы часто встречались — у нас была небольшая группа по изучению древнегреческого языка. В неё входил — Царствие Небесное — отец Василий Строганов[54], также Миша Щербачёв и Ваш покорный слуга. У нас была преподавательница из университета, и несколько лет мы занимались под её руководством.

А греческий язык не институализировался, просто вот так в группе?

Это была инициатива владыки Питирима, он оплачивал занятия.  Лидия Павловна Горбунова[55] — глубокий знаток классической филологии, в частности, исторических тонкостей греческого языка. С ней мы занимались весьма плодотворно. Общались с Мишей Щербачёвым мы в основном на этой почве, но и вне учёбы тоже. По образованию он философ, беседы с ним всегда были интересными, он замечательный собеседник.

Вы упомянули, что Вы открывали дверь из светлого дерева и попадали в другой мир — красивый поэтический образ. Скажите, можно ли то же самое сказать о духовной академии? Вы там работали, могли бы Вы сравнить эти два центра интеллектуальной работы? Как бы Вы сопоставили их?

Конечно же, это несопоставимо. Академия ведь начинается с лаврских ворот — это совсем другие масштабы. Понятно и то, что путь к лавре сопряжён с неизбежной суетой — в метро, в переходах, у трёх вокзалов…

Контраст двух «миров» меня, кстати, особенно поразил, когда я только поступил в семинарию. Был тёплый сентябрь, и я решил прогуляться по городу, чтобы немного освежить голову после учёбы. Бродя по хрущёвским дворам, построенным лет 20–25 назад, я увидел застывшие бетонные кучи с торчащей арматурой, оставшиеся со времён стройки. Это как символ советской жизни, ориентированной только на земные блага. А на самом деле советские люди с безразличием относились к среде, в которой живут, окружены ли они красотой или разрухой. И наоборот, как только ты вступаешь под своды лавры, ты реально попадаешь в мир красоты, ясности, благодати и радости. Каждый уголок, каждый сантиметр земли ухожен, любовно поцелован садовниками. Всё сияет чистотой и благоухает, везде чувствуется свежесть и благодать. Здесь люди живут не для земных благ, а для Вечности, но им не всё равно, в каком окружении жить. Внутренняя гармония формирует и внешнее окружение.

Что касается Издательского отдела, в каком-то отношении контраст, пожалуй, ещё сильнее. Выйдя из шумного метро, идёшь по улицам, где всюду развешаны красные транспаранты с лозунгами вроде «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи»… И вдруг – необычная арочная дверь, ведущая в Издательский отдел — и ты попадаешь в совершенно другое пространство, в другой мир. Тишина, запах ладана, мерное тиканье напольных часов — и ты словно погружаешься в Вечность…

Вы сказали, что владыка был одной из крупнейших личностей той эпохи, и Издательский отдел можно было сопоставить с Отделом Внешних Церковных Сношений. Как вообще выстраивались отношения между двумя такими центрами церковного мира? Они как-то конкурировали, или наоборот, взаимодействовали, помогали друг другу?

Официально, конечно, между отделами было полное взаимодействие, но на уровне исполнителей, таких, как я, иногда возникало ощущение лёгкой ревности к «конкурирующей фирме». Трудно сказать, в чём именно это проявлялось, но особенно заметно это стало, когда у Издательского отдела появилось новое здание — тогда он стал вне конкуренции. В нём был самый большой зал Русской Православной Церкви (за исключением Санкт-Петербургской академии), и там проходили все важные конференции. Не только сам Издательский отдел, но и Патриархия, и Отдел Внешних Церковных Связей проводили там множество мероприятий, Патриарший хор — репетиции и так далее. Владыка Питирим с готовностью предоставлял зал для подобных встреч.

Помню случай, когда председателем Отдела Внешних Церковных Связей был митрополит Филарет (Вахромеев)[56]. Владыка Питирим принимал у себя группу иностранных гостей, и я был с ним, так как он часто задействовал сотрудников для того, чтобы разрядить обстановку, и гостям было ещё с кем поговорить. Мы направились в каминный зал, но там уже находилась группа, которую принимал митрополит Филарет. Проблемы в этом никакой не было, потому что за камином было ещё одно помещение для торжественных приёмов — столовая с большим обеденным столом, и владыка Питирим повёл свою группу туда. Один из гостей владыки, вероятно высокопоставленный представитель протестантской церкви (владыка Питирим много работал с протестантами из Германии), увидел митрополита Филарета с группой его гостей и спросил владыку Питирима: «У Вас в Церкви есть разные центры — Отдел Внешних Церковных Связей, Ваш отдел… С кем нам нужно взаимодействовать?» Владыка Питирим, не моргнув глазом, ответил: «С нами». Шутка это, или всерьёз, владыка объяснять не стал. Отношения между отделами, конечно, были сотрудническими и дружескими — все друг другу помогали. Но некая тонкая грань соревновательности при этом всё же оставалась, что, впрочем, не вредило делу, но только помогало.

Вы сказали выше о Церкви как о «внутренней загранице». Что это означало? Не было общения? Это было какое-то гетто? Что Вы имели в виду?

Статус «внутренней заграницы» всё же приносил и свои преимущества, которые состояли в том, что со стороны властей не было столь навязчивого контроля. Ведь в Советском Союзе за всем, что относилось к административной и хозяйственно-экономической системе государства, был тотальный контроль. Госпланирование и отчётность охватывали всё, начиная от министерств и кончая любой бухгалтерией. А вот Церковь благодаря тому, что была отделена от государства, избежала подобной обязанности. Во всяком случае, старосты, в руках которых было финансово-хозяйственное управление приходов, особенно богатых, могли себе многое позволить.

В СССР, как хорошо известно, не было ни частной собственности, ни частного предпринимательства. Церковные организации, как на уровне Патриархии, епархий, так и на уровне приходов не обладали правами юридического лица, какие в то время имели только государственные и общественно-государственные (то есть, все остальные) организации. Тем не менее, в силу понятной, официально признанной необходимости церковные организации не могли не вести деятельности, какую ведёт любой хозяйствующий субъект. В результате вся их финансово-хозяйственная деятельность по определению проходила в «серой» правовой зоне. Благодаря этому церковные старосты, особенно из богатых храмов, автоматически приобретали статус влиятельных персон. Здесь надо пояснить, что по хрущёвской реформе 1961 года у настоятелей приходов в СССР была отнята функция управления финансами прихода и передана председателям приходского совета, то есть, старостам. В советские времена должность старосты, особенно, богатого столичного храма, открывала необычную для социалистической системы экономическую свободу.

Например, Герман Фёдорович Троицкий запросто мог позволить себе заказать хорошему иконописцу десяток икон. Понятно, что расплачивался с иконописцами он не своими кровными, а церковными деньгами, которыми управлял по должности. К чести Германа Фёдоровича, надо отметить, что, пользуясь своим положением, он широко спонсировал литературную работу и другие свои проекты. Как-то в фотостудию Издательского отдела для фоторепродуцирования (пересъёмки) он принёс целый чемодан высокохудожественных икон на свежей позолоте, написанных современными иконописцами. Иконопись была выполнена мастерами высокого уровня. Куда пошли оригиналы, мне неизвестно, но Герман Фёдорович не забывал также и о пополнении издательской фототеки хорошими образцами икон. Это означало, что он на доступные ему приходские средства кроме всего прочего заказывал у иконописцев иконы и этим в скудное советское время поддерживал развитие иконописи, находящейся в состоянии упадка. К сожалению, верующий староста в то время был большой редкостью.

Главная хозяйственная проблема приходских общин и церковных организаций состояла, однако, даже не в том, чтобы отыскать средства, а в том, чтобы подключиться к каналам распределения, в частности, стройматериалов для ремонта. Ведь никаких строительных материалов в свободном доступе тогда не было, а содержание и ремонт церковных зданий в принципе не планировались какими-либо государственными фондами. То есть, с одной стороны, кроме государственных каналов распределения других просто не существовало, а с другой, из-за вечного дефицита не было возможности до конца удовлетворить потребности даже своих же госучреждений, тем более, каких-то «церковников-мракобесов».

С такой проблемой, например, столкнулся мой отец, сельский священник, когда возникла нужда восстановить кровлю в его храме. Ведь строительных магазинов типа OBI или Леруа, куда можно прийти и в нужном количестве закупить кровельное железо, в советской торговой системе не существовало. Мне, тогда ещё мальчишке, старый кровельщик с высоты церковной кровли показал на близлежащие крыши сельских жителей: «Вот смотри, на той, на этой, и на тех крышах листы жести украдены. Видно, что эти куски кровельной жести в спешке были свёрнуты в рулон, а затем расправлены. Кто-то стянул жесть у себя на работе, скатал в трубочку, чтобы вывезти, например, на паровозе, минуя проходную, чтобы покрыть ею свою крышу… Почему, думаешь, все крыши покрашены одинаковой синей краской? — Продолжал он. — Это краска с Липецкого тракторного завода, ею красят трактора. А где же ещё взять?»  Выживание «внутренней заграницы» в этой серой зоне не было, однако, ни комфортным, ни безопасным. Всюду маячила зловещая тень организации, которая называлась ОБХСС — отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности.

Также жёстко государство контролировало издательскую деятельность. Официально цензуры не было — ведь революция освободила народы царской России от цензуры. Но был «Гослит», полностью это ведомство называлось «Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР / Главлит СССР». Никакая государственная типография (а других в Советском государстве и быть не могло) и близко бы не подпустила к набору не «залитованную» рукопись, — штамп «Гослита» был обязателен. Рукописи Издательского отдела Московского Патриархата в печать «литовало» другое специализированное ведомство при Совете Министров СССР — Совет по делам религий. Понятно, что Совет держал Русскую Церковь на голодном полиграфическом пайке, поскольку «церковники» были идеологическими врагами компартии и атеистического государства.

Тем не менее, в послевоенное время у советской марксистско-ленинской идеологии появилась легальная альтернатива — православные духовные академии в Москве и Ленинграде. Там, помимо богословия, преподавали и отечественную историю, и даже защищались диссертации на исторические темы. Это была единственная возможность заниматься наукой вне рамок «исторического материализма». Однако власти сделали всё, чтобы церковная наука существовала в изоляции не только от государства, но и от общества. Духовное образование и церковно-историческую науку в СССР иногда, действительно, по праву называли «внутренней заграницей», а её свобода мало отличалась от независимости жителей осаждённой крепости. Церковных историков было критически мало, специализированных научных печатных изданий не было вовсе, так что научное сообщество объективно сложиться не могло.

Журнал Московской Патриархии, адресованный приходским священникам, едва справлялся с информационной функцией, и всё же в нём публиковались материалы и на исторические темы. Таким образом, если в 1970-1980-х годах и могло в зачаточной форме формироваться церковно-историческое, особенно медиевистское сообщество, то только вокруг митрополита Питирима и архимандрита Иннокентия, издававших Журнал Московской Патриархии и одновременно работавших со студентами в духовной академии. Студенты и аспиранты пользовались академической библиотекой, где были старые издания и машинописные диссертации предшественников. Их учёный труд, таким образом, был нацелен на библиотечную «публикацию», которая хоть как-то обозначала «передний край» науки. Библиотека духовной академии причудливо заменяла собой учёное сообщество, а её каталоги служили путеводителем по содержанию учёных трудов.

Кроме того, родимым пятном социалистической плановой экономики был тотальный дефицит. Всё приходилось «доставать», как тогда говорили, «по знакомству», или благодаря «связям», все товары были «левые». Даже деньги в этой ситуации не играли решающей роли, поскольку по номиналу, по госрасценкам всё в основном было недорого. Главное – обзавестись связями с тем, кто распределял дефицитные товары. Проще всего было директорам производственных предприятий, которые имели возможность обмениваться дефицитным товаром собственного производства между собой. В этой системе владыка ощущал себя как рыба в воде, благодаря чему удалось так много сделать. А когда система эта, так сказать, канула в Лету, то к новой системе владыка уже оказался не готов. Своим пассивным содействием он добился того, что его освободили от должности, и он занялся тем, что ему было всегда интересно — преподавательской деятельностью. В своей первой alma mater, МИИТе[57], он открыл кафедру богословия и просто занимался со студентами, что было его любимым занятием.

Переформирование отдела было связано с контекстом политическим?

Я бы сказал, даже, скорее, с экономическим. То есть, преимущество естественной монополии Издательским отделом было утеряно. В каждой епархии все, кто хотел, мог издавать книги, поэтому поток средств в Издательский отдел прекратился. На тот момент Издательский отдел не мог выдержать конкуренции с множеством новых издательств во многих епархиях, состоящих из двух-трёх сотрудников, по сути, работавших на дому. И он был ликвидирован, вернее, в 1994 году был преобразован в Издательский Совет, которому, по сути дела, была отведена цензурная функция, и Издательство Московской Патриархии. От прежнего Издательского отдела новому издательству оставили Журнал Московской Патриархии и, самое главное, Церковный календарь, который нужен был всем. Хотя подобные календари начали издавать многие мелкие издательства, всё же календарь «с архиереями», отражающий официальный статус епископата на текущий год, остался монополией нового Издательства Московской Патриархии. Каждый священник считал, что обязательно должен иметь такой календарь у себя под руками: и в храме, и дома. Произошедшие изменения всего лишь отразили новые реалии жизни. А владыка Питирим с тех пор, как стал депутатом, перестал заниматься издательскими делами, и всё быстро пошло к развалу.

Когда Вы приняли сан?

В 1983 году я стал диаконом. В 1984 году – священником. Работать в «Отделе проповеди» начинал ещё без сана, в 1980 году, женился в 1982 году. Моя повседневная жизнь в Издательском отделе проходила в колоссальном напряжении, в постоянной гонке, чтобы всё успеть и не вывалиться из производственного графика. Поэтому, с одной стороны, десяток лет пролетел как мгновение, а с другой, когда оглядываешься назад, эти годы кажутся десятилетиями.

[1] Митрополит Питирим (Нечаев) (1926 – 2003), митрополит Волоколамский и Юрьевский. С 1963 по 1994 год возглавлял Издательский отдел Московской Патриархии, в 1980-х бывший наиболее влиятельным и профессионально укомплектованным структурным подразделением Патриархии и выполнявший, наряду с Отделом Внешних Церковных Сношений, внешнеполитические функции. С Крещения Господня 1972 года до конца жизни регулярно служил в храме Воскресения Словущего на Успенском Вражке. В конце 1980-х был заметной фигурой в московских интеллектуальных и музыкальных кругах. Никогда не был постоянным членом Священного Синода, но в 1980-х годах считался одним из наиболее влиятельных иерархов Русской Православной Церкви.

[2] Протоиерей Иоанн Сирота, настоятель храма Троицы Живоначальной в Серебряниках.

[3] Алексей Сергеевич Буевский (1920 – 2009), ответственный сотрудник Отдела Внешних Церковных Сношений (Связей) (ОВЦС) Московского Патриархата, автор ряда публикаций церковно-исторического и социально-политического характера, доктор богословия.

[4] Архимандрит Иннокентий (Просвирнин) (1940 – 1994), церковный историк, археограф, филолог, редактор и педагог. С 1963 г. – сотрудник ЖМП. С 1968 г. – преподаватель МДАиС, одновременно с работой в ЖМП, где заведовал отделами проповеди и богословия. В 1977 г. принимает постриг, в 1981 г. возведён в сан архимандрита. Активно работал над многими изданиями Московской Патриархии.

[5] Епископ Феофилакт (Моисеев) (1949 – 2023), бывший викарий Патриарха Московского и всея Руси (2011 – 2021), наместник Андреевского ставропигиального монастыря в Москве (2013 – 2021).

[6] Игумен Андроник (Трубачёв) (1952 – 2021). Директор музея протоиерея Павла Флоренского в Сергиевом Посаде, директор Мемориального музея-квартиры священника Павла Флоренского в Москве, один из учредителей «Фонда православной культуры священника Павла Флоренского».

[7] Протоиерей Александр Макаров (1954–2022), клирик Сергиево‑Посадской епархии, многолетний сотрудник Отдела внешних церковных связей, настоятель Преображенского храма в посёлке Запрудня Талдомского района Московской области. С 1984 года трудился в Издательском отделе Русской Православной Церкви: был референтом отдела проповеди, затем заведующим отделом «Церковная жизнь» в «Журнале Московской Патриархии». Один из инициаторов создания первой в России православной газеты (первоначально — «Церковный вестник», позже — «Московский церковный вестник»), занимал должность заместителя главного редактора. С 2002 года работал в Отделе внешних церковных связей Московского Патриархата: сначала заведующим сектором публикаций, затем консультантом. При его участии издавались труды митрополита Кирилла (ныне Патриарха), сборники церковных документов, журналы и бюллетени.

[8] Иванов Михаил Степанович, заслуженный профессор Московской духовной академии, член Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви.

[9] Сергей Сергеевич Аверинцев (1937 – 2004), российский филолог, культуролог, анагност, историк культуры (в том числе христианской), философ, литературовед, библеист, переводчик и поэт. Крупный специалиств области изучения истории античной и средневековой литературы, поэтики, философии и культуры, русской и европейской литературы и философии культуры XIX—XX веков, поэзии Серебряного века. Член-корреспондент АН СССР (с 23 декабря 1987) и действительный член РАН (с 22 мая 2003).

[10] Протоиерей Валентин Асмус, митрофорный протоиерей. Настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы в Красном селе. Доцент Московской духовной академии, патролог, византинист.

[11] Дмитрий Сергеевич Лихачёв (1906 – 1999), литературовед, филолог—медиевист, культуролог, искусствовед, доктор филологических наук, профессор. Академик АН СССР . Председатель правления Российского (Советского до 1991 года) фонда культуры. Член Союза писателей СССР. Член-корреспондент Британской академии, иностранный член Американского философского общества. Автор фундаментальных трудов, посвящённых истории русской литературы (главным образом древнерусской) и русской культуры. Автор работ (в том числе более сорока книг) по широкому кругу проблем теории и истории древнерусской литературы, многие из которых переведены на разные языки. Автор около 500 научных и 600 публицистических трудов. Внёс значительный вклад в изучение древнерусской литературы и искусства. Круг научных интересов Лихачёва весьма обширен: от изучения иконописи до анализа тюремного быта заключённых. На протяжении всех лет своей деятельности являлся активным защитником культуры, пропагандистом нравственности и духовности.

[12] Чингиз Торекулович Айтматов (1928 – 2008), киргизский и русский писатель. Герой Социалистического Труда, Герой Кыргызской Республики, народный писатель Киргизской ССР, академик АН Киргизской ССР.  Неоднократно номинировался на Нобелевскую премию по литературе. Автор произведений на киргизском и русском языках, произведения которого переведены на 175 языков мира. Общий тираж его книг составляет 80 миллионов.

[13] Евгений Павлович Велихов (1935 – 2024), учёный в области физики плазмы и управляемого термоядерного синтеза, общественный деятель. Доктор физико-математических наук, профессор. Вице-президент АН СССР (1978—1991) и РАН (1991 – 1996). Академик АН СССР. Герой Труда Российской Федерации и Герой Социалистического Труда (один из трёх людей, удостоенных обоих званий). Полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством». Депутат Верховного Совета СССР 11 созыва (1984 – 1989) Директор (1989 – 1992), президент (1992 – 2015), с декабря 2015 года почётный президент Национального исследовательского центра «Курчатовский институт». Секретарь Общественной палаты РФ (2005 – 2014), председатель Совета ИТЭР (2010 – 2012).

[14] Международный общественный фонд «За выживание и развитие человечества».

[15] Валентин Арсентьевич Никитин (1947 – 2017), советский и российский журналист, публицист, радиоведущий, поэт, издатель, литературный редактор, преподаватель.

[16] Митрополит Тихон (Емельянов), епископ Русской Православной Церкви на покое.

[17] Павел Васильевич Уржумцев (1925 – 2013), сотрудник Издательства Московской Патриархии и Издательского Совета Русской Православной Церкви, переводчик, писатель, богослов.

[18] Вячеслав Петрович Овсянников (†2016), научный редактор и сотрудник Издательского отдела Московской Патриархии и «Журнала Московской Патриархии», в 1981–1985 годах был ответственным секретарём отдела. Много лет работал под началом митрополита Питирима (Нечаева), занимался подготовкой церковных изданий, в том числе отвечал за англоязычную версию «Журнала Московской Патриархии». Он известен как мемуарист: делился воспоминаниями о митрополите Питириме, о работе Издательского отдела и о церковной жизни второй половины XX века.

[19] Константин Михайлович Комаров (1928–2010), церковный деятель, православный богослов, деятель экуменического движения. Преподавал в Московской духовной академии, в 1978 году стал профессором. Работал в Отделе Внешних Церковных Связей Московской Патриархии (с 1964), позже — в Издательском отделе (с 1971).

[20] Епископ Балашихинский и Орехово-Зуевский Николай (Погребняк).

[21] Галина Гурьевна Гуличкина, редактор Издательства Сретенского монастыря, архивист, многолетний труженик на церковно‑издательском поприще. С 1998 года трудится в Издательстве Сретенского монастыря; под её редакцией вышло более 25 книг — в том числе воспоминания, письма и труды иерархов и исповедников веры XIX–XX веков. Ранее работала в Издательском отделе Московского Патриархата под руководством митрополита Питирима и занималась сохранением его наследия: рукописей, проповедей, личных материалов.

[22] Елена Сергеевна Сперанская преподаёт историю протестантских церквей в Московской духовной академии. Работает в Секретариате по межхристианским связям Отдела Внешних Церковных Связей Московского Патриархата. Участвовала в подготовке статей для «Православной энциклопедии».

[23] Протоиерей Николай Парусников (1947 – 2004), настоятель храма Живоначальной Троицы у Салтыкова моста в Москве. Трудился в музыкальной редакции Журнала Московской Патриархии и в Издательском отделе Московского Патриархата, затем был посвящён в стихарь, рукоположен во диакона. Служил старшим диаконом в храме Воскресения Словущего на Успенском Вражке (Брюсов переулок) — храм славился торжественными богослужениями, где особенно выделялся голос и ревностное отношение отца Николая к службе. В конце 1991 года был рукоположен в сан священника, в 1992 году назначен настоятелем Введенского прихода. В последние годы служил настоятелем храма Живоначальной Троицы у Салтыкова моста (Троице‑Введенская община). Активно участвовал в восстановлении приходской жизни и обустройстве храма.

[24] Протоиерей Сергий Рождественский, клирик храма иконы Божией Матери «Отрада и Утешение» на Ходынском поле в Москве.

[25] Троицкий Герман Фёдорович (1934-1995 гг.), выпускник Саратовской духовной семинарии и ЛДА, преподаватель МДА, староста церкви в честь иконы Божией Матери «Нечаянная Радость» в Марьиной Роще в Москве, редактор немецкоязычного журнала «Голос Православия», постоянный автор ЖМП. Участвовал в подготовке «Настольной книги священнослужителя».

[26] Протоиерей Александр Салтыков, почётный настоятель храма Воскресения Христова в Кадашах общественный и культурный деятель. Декан факультета церковных художеств Православного Свято‑Тихоновского гуманитарного университета (ПСТГУ), старший научный сотрудник Центрального музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублёва. Автор книг и лекций по древнерусскому искусству и русской иконописи; много лет работал в музее имени Андрея Рублёва. Один из основателей ПСТГУ, преподавал в Московской духовной академии и семинарии.

[27]  Дронов Михаил, прот. Неизвестный «Просветитель» // Преподобный Иосиф Волоцкий и его обитель. Материалы научно-практической конференции, посвящённой 500-летию Русского Хронографа, 10-летию открытия для поклонения честных мощей Иосифа Волоцкого и 10-летию кончины митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима. Вып. III: Сб. статей — М.: Лето, 2015. С. 71 – 82.

[28] «Просветитель» — главное богословское (апологетическое) произведение Иосифа Волоцкого, направленное против ереси жидовствующих. Первоначальная краткая редакция книги, содержавшая слова 1 — 11, была составлена до 1504 года. Полный же текст «Просветителя» на основе нескольких списков был издан Казанской Духовной Академией в 1855 г. и затем трижды переиздан без изменений также в Казани — в 1882, 1896 и 1904 гг.

[29] Зоя Александровна Огрызко (1901–1983), археограф, исследовательница древнерусской литературы. Занималась изучением и археографическим анализом «Просветителя» преподобного Иосифа Волоцкого — важного памятника русской полемической литературы, направленного против ереси жидовствующих. В частности, она анализировала редакции «Просветителя» (в том числе «Пространную» и «Краткую»), показывая многоступенчатость формирования текста, работала с рукописными списками, обращая внимание на вставки, исправления и редакторскую работу на полях. Её работа существовала в форме рукописи («Археографическое исследование “Просветителя“»), выпускалась на правах рукописи Издательским отделом Московского Патриархата.

[30] Огрызко З.А. Из истории крестьянства на севере феодальной России XVII в: (особые формы крепостной зависимости) // Министерство Культуры РСФСР, Государственный Исторический Музей, 1968.

[31] Протоиерей Александр Мень (1935 – 1990), богослов, проповедник, писатель, один из самых известных церковных деятелей позднесоветского времени, автор книг по богословию, истории христианства и других религий, основам христианского вероучения, православному богослужению.

[32] Владимир Исидорович Кейдан, филолог‑архивист, независимый исследователь, специалист по эго‑текстам деятелей российского Серебряного века. Работал в Издательском отделе Московской Патриархии, участвовал в переводах богословских трудов и в подготовке «Настольной книги священнослужителя», в том числе в условиях советской цензуры.

[33] Митрополит Никодим (Ротов) (1929 – 1978); с 9 октября 1963 года митрополит Ленинградский и Ладожский. Председатель Отдела Внешних Церковных Сношений Московской Патриархии (1960—1972), Патриарший экзарх Западной Европы (1974—1978).

[34] Архимандрит Киприан (Керн) (1899 – 1960), священнослужитель Сербской Православной Церкви, Русской Зарубежной Церкви (РПЦЗ); с 1936 года в Западноевропейском экзархате русских приходов (Константинопольский Патриархат). Богослов, церковный историк. Доктор церковных наук. Главный труд архимандрита Киприана (Керна) — «Православное пастырское служение». Это курс лекций, который он читал в Свято‑Сергиевском богословском институте в Париже. Книга стала одним из самых авторитетных руководств по православному пастырству в русской эмигрантской среде и до сих пор востребована.

[35] Сергей Васильевич Булгаков (1859 – 1932), русский духовный писатель.

[36] Протоиерей Михаил Нейгум (1952 – 2001) православный священнослужитель, известный прежде всего как составитель сборника «Сокровищница духовной мудрости». Ещё в годы учёбы в Московской духовной семинарии Михаил Нейгум вместе с однокурсниками (в том числе с будущим епископом Зарайским Павлом (Пономарёвым)) начал собирать цитаты из творений святых отцов. Работа продолжалась несколько лет: в итоге накопилось около 60 тысяч цитат, распределённых по темам. В 1981 году отец Михаил сократил материал до одного тома, выстроив мысли святых отцов в соответствии с годовым кругом евангельских чтений. Сборник охватывает творения святых Восточной Церкви с III по XIX век и затрагивает ключевые темы: спасение души, добродетели и пороки, духовная брань, богословие и др. Книга задумывалась как практическое руководство для духовенства и мирян.

[37] Симфония по творениям святителя Игнатия, епископа Кавказского и Черноморского : С предм. и имен. указ. / [Сост. игуменом Марком (Лозинским)]. – 2001. – 477, [2] с.; Отечник проповедника : 1221 пример из пролога и патериков / Игумен Марк (Лозинский). — [Б. м.] : Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2008. – 736 с.

[38] Симфония по творениям святителя Тихона Задонского / Схиархимандрит Иоанн (Маслов). – Москва : «Самшит-Издат», 2003. – 1199 с.

[39] Уроки и примеры христианской веры : опыт катехизической хрестоматии / Сост. прот. Г. Дьяченко. – Репр. изд. — Москва : Паломник, 1998. – XII, 725, XXXVI с.

[40] Валерия Анатольевна Алфеева, советская и российская писательница, поэтесса, публицист, член Союза писателей СССР.

[41] Вениамин (Федченков), митр. Лекции по пастырскому богословию с аскетикой. — М.: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет, 2006. — 352 с. [https://azbyka.ru/otechnik/Veniamin_Fedchenkov/lektsii-po-pastyrskomu-bogosloviyu-s-asketikoj/   доступ от 21.02024].

[42] 1948 год. — Вениамин (Милов), епископ. Основы пастырства как богоустановленного института. / Пастырское Богословие с аскетикой. — М. : Изд-во Моск. Подворья Свято-Троиц. Сергиевой Лавры, 2002.  — [https://azbyka.ru/otechnik/Veniamin_Milov/pastyrskoe-bogoslovie-s-asketikoj/#0_6 доступ от 7.11.2023].

1960-е годы — Тихон (Агриков; схиархим. Пантелеимон). Пастырское богословие. [https://azbyka.ru/otechnik/Pantelejmon_Agrikov/pastyrskoe-bogoslovie-agrikov/ доступ от 7.11.2023].

1970-е — Иоанн (Маслов), схиархим. Лекции по пастырскому богословию. [https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Maslov/lektsii-po-pastyrskomu-bogosloviyu/ доступ от 7.11.2023].

[43] Архиепископ Александр (Тимофеев) (1941 – 2003), видный иерарх Русской Православной Церкви, богослов и церковный администратор. С 1982 по 1992 – ректор Московской духовной академии и семинарии. Активно привлекал к преподаванию светских учёных, уделял большое внимание качеству богословского образования.

[44] Православное пастырское служение : Из курса лекций по пастырскому богословию / Проф. архим. Киприан. – Париж : Изд. журнала «Вѣчное», 1957. [https://azbyka.ru/otechnik/Kiprian_Kern/pravoslavnoe-pastyrskoe-sluzhenie/ доступ от 7.11.2023].

[45] Епископ Иринарх (Грезин) (1951 – 2024), епископ Раменский, викарий Патриарха Московского и всея Руси^. Председатель Синодального отдела по тюремному служению. Член Общественного совета при ФСИН России.

[46] Архиепископ Пимен (Хмеле́вский или Хмелевско́й)  (1923 – 1993), архиепископ Саратовский и Вольский.

[47] Архиепископ Анатолий (Кузнецов) (1930 – 2024), епископ Русской Православной Церкви на покое (с 4 мая 2017 года), на момент смерти старейший по возрасту архиерей Русской Православной Церкви.

[48] Протоиерей Димитрий Дудко (1922 – 2004), церковный писатель, поэт, проповедник, диссидент.

[49] Протоиерей Всеволод Шпиллер (1902 – 1984), священник Болгарской Православной Церкви, с февраля 1950 года — Русской Православной Церкви, известный проповедник.

[50] Протоиерей Всеволод Чаплин (1968 – 2020), кандидат богословия. Председатель Синодального отдела по взаимодействию Церкви и общества Московского Патриархата (31.03.2009 – 24.12.2015), член Общественной палаты Российской Федерации (24.09.2009 – 17.06.2017). Настоятель храма Феодора Студита у Никитских ворот (2016 – 2020). Член Общественной палаты Союзного Государства России и Беларуси (2017 – 2020).

[51] Митрополит Константин (Горянов), глава Карельской митрополии с 5 мая 2015 года. Кандидат медицинских наук, кандидат богословия, профессор, автор трудов по медицине и богословию. Был ректором СПбДА с 17 июля 1996 года по 6 октября 2008 года. При этом он имел титул «епископ Тихвинский», викарий Санкт-Петербургской епархии.

[52] Протоиерей Сергий Гордун (1959–2022), первый проректор Института теологии имени святых Мефодия и Кирилла Белорусского государственного университета, профессор Минской духовной академии. 

[53] Иеромонах Павел (Щербачёв), насельник Сретенского ставропигиального мужского монастыря, ответственный редактор сайта «Православие.ру».

[54] Протоиерей Василий Строганов (1941–2014), митрофорный протоиерей, настоятель московского храма Вознесения Господня на Большой Никитской («Малое Вознесение»), доцент Московской духовной академии.

[55] Лидия Павловна Горбунова, филолог, специалист по классическим языкам, работала на кафедре древних языков и древнехристианской письменности богословского факультета ПСТГУ. Входила в круг филологов‑классиков (вместе с А. В. Вдовиченко, Н. А. Кульковой и др.), которые обеспечивали преподавание древнегреческого и латинского языков в Свято‑Тихоновском институте.

[56] Митрополит Филарет (Вахромеев) (1935–2021), видный иерарх Русской Православной Церкви, почётный Патриарший экзарх всея Беларуси, Герой Беларуси. В 1966 году стал ректором Московской духовной академии. С 1968 года — заместитель председателя Отдела Внешних Церковных Сношений (ОВЦС), в 1981–1989 годах — председатель ОВЦС и постоянный член Священного Синода. Участвовал в подготовке празднования 1000‑летия Крещения Руси. С 1978 года — митрополит Минский и Белорусский, с 1989 года — Патриарший экзарх всея Беларуси. В 2013 году почислен на покой с титулом почётного Патриаршего экзарха всея Беларуси. Был народным депутатом СССР и Верховного Совета БССР, активно участвовал в миротворческих и межконфессиональных инициативах. 2009 году был одним из кандидатов на Московский патриарший престол, но снял свою кандидатуру, призвав сторонников голосовать за митрополита Кирилла.

[57] Московский институт инженеров транспорта или Российский университет транспорта (РУТ).