ФИО: протоиерей Владимир Александрович Корчагин

Год рождения: 1949

Место рождения и возрастания: СССР, Горьковская область, Бутурминский район, село Уварово

Образование: среднее специальное, Нижегородская духовная семинария

Социальное происхождение: из семьи служащих

Место проживания в настоящее время: посёлок Гнилицы, Нижегородская область

Дата записи интервью: 26.03.2025 г.

Беседу проводил Медведев Матвей, студент Нижегородской духовной семинарии.

Здравствуйте, отец Владимир. В начале нашей беседы я хотел бы попросить Вас рассказать о том, насколько была верующей Ваша семья: были ли верующими Ваши родители, родители Ваших родителей? Проявлялась ли в семье вера, или не проявлялась? 

Родился я в селе, в семье служащих – в сельской местности были колхозники и служащие. Отец был директором школы. Во всём районе ни одного действующего храма не было, поэтому даже каких-то упоминаний о вере не было. Родители были крещёные, дома было немного икон, ну это заслуга бабушки, которая жила с нами, а открыто это никак не проявлялось. Не было храмов. Ни в школе, нигде темы этой не существовало. Единственное только, будучи совсем маленьким, со службой я иногда сталкивался, приходя к бабушке другой, она жила отдельно, у неё собирались другие бабушки, жители села, и они потихонечку служили. Надо сказать, что никакого отвращения к этому не было, хотя ничего непонятно было, но я с интересом приходил и слушал, они меня пускали. В семье, как я уже сказал, были крещёные, но молиться или ещё что-то – этого совершенно не было. И разговоров не было.

То есть, Ваш опыт столкновения с церковной жизнью был связан со старшим поколением, с Вашими бабушками?

Ну да. Конечно, на это власти смотрели отрицательно, но, тем не менее, бабушка одна жила, у неё собирались, молились, и я иногда, было время, забегу, маленько послушаю, посмотрю, как горит лампадка, свечка, но не более того.

Ваша бабушка не прививала Вам, например, знания основных молитв?

Нет, конечно, не прививала. Когда, например, другая бабушка жила с нами, она постоянно тоже молилась, и когда я услышал «Милосердия двери отверзи…», я подумал, что бабушка сочинила что-то. Потом, когда уже взрослым пришёл в Церковь и услышал в первый раз эту молитву, оказалось, что бабушка её знала. Но, какой-то учёбы, привлечения к этому, конечно, не было.

Расскажите, пожалуйста, как проходила Ваша жизнь дальше, и в какой момент началось более осознанное соприкосновение с Церковью?

Ещё раз повторю: пока я учился, церквей здесь не было, ни о чём речи не было, и только одна-единственная бабушка была, которая крестила ребятишек – тётя Паша, она знала формулу крещения, и она была одна на всю округу. Меня крестила покойная мать, когда я был совершенно маленьким, каким-то образом взяла и привезла в Горький. Конечно, я ни о чём не знал и не подозревал, а только после узнал, что она привезла меня крестить. Меня крестили здесь. Из детских воспоминаний я помню только человека в чёрной одежде, с чёрной бородой, который ходил, что-то делал, но не более того. И потом мне сказали, что меня окрестили.

Ну а с Церковью я встретился в первый раз уже после армии, приехал я навестить мать в деревню. Соседи подошли и попросили, чтобы я заочно заказал отпевание, у них кто-то умер. Я этих слов не знал. Они сказали: «Ну, придёшь в церковь, расскажешь, они дадут земельку и всё, что нужно». Я согласился. Подъехал к церкви, а их было только три на весь Горький, иду как в обычное учреждение, во входную дверь. Когда вошёл, я вдруг остановился: я ни разу не был в такой обстановке. Кругом иконы… Но самое главное – такое воздействие сильное было! Я некоторое время, видимо, стоял с открытым ртом и не понимал, что происходит. И только потом сотрудница старенькая подошла и спросила, по какому я вопросу. Я ей объяснил, она сказала, где это всё заказать. И когда я закончил, вышел, сел в машину, я долгое время ещё приходил в себя: такого я ещё не видел и ни разу не чувствовал. На какое-то время это заинтриговало меня, и я собрался, когда время будет, сходить в церковь и посмотреть на службу, что это такое. В выходной день пошёл в церковь. Я ничего не знал, ничего не понимал. Единственное, что мне запомнилось – это страшно, как я достоял до конца. Бабушки стоят, молятся, хоть бы что им, а я стоять не могу. Вот это было очень тяжело. И, придя домой, я рассказываю жене, говорю: «Не знаю, наверное, больше идти-то не надо».

Интересный момент: тяжело было, но неделя прошла как-то совсем по-другому. И я уговорил жену вместе в следующий раз пойти посмотреть. Она работала учительницей, уже сорок лет дорабатывала. Говорит: «Слушай, как бы нас не поймали, а то поймают, будут ругать на работе». Я говорю: «Там народу много». Три церкви же раньше на весь город было. Мы с ней пошли. И мы решили выделить этот день, раз уж в церкви были, ни в гости, никуда не ходить. Пришли, лампадочку купили. Хотели сохранить эту благодать, о которой мы не подозревали. А после этого мы стали стараться регулярно ходить. Вот с этого начались первые шаги в храме.

А какой это был храм?

Когда я заказывал отпевание, это была Высоковская[1] церковь, а потом мы пошли уже в Печерскую[2].

Можете сказать, примерно сколько Вам тогда было лет, и какие это были годы?

Точно не помню, но я был уже женатый. 1970-е годы. Стали мы ходить в Церковь, подчёркиваю: тяжело, крайне тяжело, но уже полегче стало с каждым разом. Возьмёшь водички святой оттуда, когда возвращаешься. Этот день у нас был церковный.

А потом произошла встреча с владыкой Николаем[3], он тогда частенько приезжал служить. Нас было молодых человека четыре, наверное. И как-то раз подходит настоятель, с которым мы познакомились, и говорит: «Вы не расходитесь, владыка хочет с вами чайку попить после службы». Удивились мы на такое приглашение, но, естественно, остались. За столом уже он говорит: «В армии вы отслужили, вам уже за двадцать лет, а вы вне Церкви». Вот такой разговор, мол, нужно поменять своё отношение к Церкви. Стал по очереди опрашивать, как мы считаем. Когда до меня дошло, я сказал: «Владыка, если я сейчас расскажу про свою грешную жизнь, ты меня отсюда сейчас же попросишь. Я всегда в автохозяйстве, а в деревне на лошадях работали, где-то крепкое словцо, где-то покурить надо обязательно, а в Церкви люди служат, наверное, совсем из другого теста». Владыка тогда сказал, что конечно, с такими данными нужно работать над собой. И это был первый раз, когда я услышал, что бояться не нужно, не мы выбираем Бога, а Бог выбирает нас. Если что-то будет складываться в сторону служения, то ни в коем случае отказываться нельзя. Вот таким образом познакомились мы с владыкой Николаем. Некоторое время прошло, он опять спрашивал, но я говорил: «Пока ещё нет». Один раз звонит секретарь, вызывает меня в епархию, сказал, владыка пригласил к нему. Я приехал. Дело было летом. Секретарь, покойная Валентина, сказала, немного посидеть нужно, на приёме были городские власти, а когда владыка освободится, нас пригласят. Я сел рядом со священником, который тоже ожидал приглашения. Это был покойный отец Виктор[4], мы с ним там и познакомились. Он спросил: «Нас вызывают по службе, а Вы-то чего здесь?» Я ответил, что не знаю, догадываюсь, что возможно, насчёт предстоящей службы (передал разговор ему). Он подумал и сказал, что это очень тяжело. Я тогда удивился, говорю: «А чего тяжёлого? Я же в Церковь хожу, врата открыты, вижу: священник там – шаг вправо, шаг влево. Мешки он не таскает, чего тут тяжёлого?» Но он сказал, что тут совсем другая тяжесть есть. Я потом, конечно, вспомнил, что он говорил, спустя много времени, когда уже начал служить.

Состоялся разговор с владыкой, он попросил и, если соглашусь, благословил поработать старостой, потому что планируется строительство новых зданий на территории храма, с бабушками тяжеловато, а у меня есть связи, транспорт есть. Таким образом я стал поглубже в Церковь вникать, во внутреннюю жизнь её. Через некоторое время сюда переводят иеромонаха Кирилла[5], с которым мы познакомились. Он тогда тоже был молодой, цели большие были. Он говорил, что неплохо было бы открыть здесь образование. Сидели, размышляли. Со стороны властей, это было совершенно невозможно: где помещение взять? Был у меня приятель, который был активным прихожанином храма, директор техникума[6]. Когда я с ним переговорил, он сказал: «Слушай, если узнают из министерства образования, то плохо будет». Но, тем не менее, согласился предоставить аудиторию. Мы стали заниматься. В дальнейшем это стало курсами катехизаторов. Наша группа была самая первая. Стали вечером тайно приходить, чтобы не привлекать внимания, в цокольный этаж. Преподавателями были священники, многих из которых сейчас уже нет: отец Евгений Варварский[7], тот же отец Виктор. Мы занимались там некоторое время, а потом узнали, что оказывается, это храм Жен-мироносиц[8]. Ну там куполов не было, просто обычное здание стояло. Директором этого техникума был Игорь Иудин, теперь он отец Игорь. После окончания учёбы опять владыка приглашает и говорит: «Ну вот, мужчин нужно, наверное, рукополагать, они уже более-менее подготовленные. Тем более, сейчас идёт время, когда будут побольше отдавать храмов». У нас до этого было большое сомнение, когда речь заходила о передаче храмов, думали о том, где столько денег найти, откуда священнослужителей взять, и, конечно, нам казалось это невозможным.

Через некоторое время отца Игоря направляют в Семёнов, а у него опыт большой, у него два вуза. Он открыл там первым воскресную школу, гимназию, когда во всей стране ещё такого подъёма не было. К нему приезжали из других городов консультироваться, как и чего, какие программы. Он собрал хороший педколлектив, и дело пошло очень здорово. Таким образом мы стали активно участвовать в церковной жизни.

Следующий момент интересный – владыка направляет меня на вновь открывшийся приход. Там, как и везде: ни полов, ничего вообще. Склад зерновой в том храме был.

А что за приход это был?

Это в Дальнеконстантиновском районе. Людей нет, певчих нет, никто ничего не может, кадило подать никто не может, в храме холодина. Даже крест взять, чтобы отпустить народ, ты не можешь – он ледяной. Приходилось греть его на плитке. Вот такие были условия. После этого у меня в голове всегда была такая мысль: если священника рукополагать, то начинать ему нужно вот с таких приходов, чтобы узнать вот такую жизнь. Потому что сейчас приходишь: всё поглажено, облачение чистое, алтарники есть, всё готово, просфоры есть, думать не нужно. Очень интересно, разница очень большая. Начинали с нуля. Петь никто не мог, нашёл я одну бабушку старенькую, которая «Господи, помилуй» могла спеть, с ней потихоньку служили, а потом она умерла. Опять никого нет. Жена у меня хотела на пенсию выйти, отдохнуть, она сорок лет отработала учителем, но тут всё это началось, я ей говорю, что лучше мы потом отдохнём. Открывают маленькие курсы, в подвале, напротив Нижегородского универсама, начинают обучать не знаю, можно ли сказать, что на псаломщиков. Псаломщиками-то их потом уже стали называть. Ну кратко обучали. Вот она вместо отдыха – на электричку до Московского вокзала, от вокзала до универсама, после занятия обратно под ночь. Но главное, что вопрос решили, она стала со мной ездить. А учились так: я попросил девчонок-профессионалов, которые после консерватории, пригласил их домой, записали на магнитофон всю службу, стали потихонечку разучивать. Вот это стала уже жизнь. На сегодняшний день нам уже по 75, опять мы пока откладываем отдых пенсионный, служим вместе с женой. Таким образом у нас сложилась с Церковью жизнь, так мы находимся в стенах Церкви.

Вы столкнулись с церковным миром в Печёрской Церкви, позже познакомились с владыкой Николаем, познакомились со многими личностями, учась на катехизаторских курсах. Расскажите, пожалуйста, что из себя представляли те люди, которые строили этот церковный мир. Как они между собой общались? Что из себя представляло это общество?

Ну, во-первых, в то время я помню, был какой-то духовный энтузиазм, по-другому не скажешь. Ни кола, ни двора, что называется. Иеромонах Кирилл в кирзовых сапогах приходил, маленькая келья у него для начала была, но, тем не менее, было большое желание. Ладно мы – здесь, в Горьком, живём и учимся – а был товарищ с Выксы, потом он стал отцом Виктором. С Выксы ездил, с аэродрома военного. Таким образом шли, изучали катехизис, женщины были в группе, которые потом пошли кто в садик, кто в другие места. Был такой подъём. Это большая разница. Сегодня, я смотрю, подъём притупился, уже как на работу люди идут иногда, а было нечто большее. Вот такая разница.

Насколько Вас, как человека светского, такое положение Церкви привлекало? Материально было очень мало, а духовно было очень много. Можно сказать, что именно это Вас вовлекло в Церковь?

Конечно. Особенно когда я меньше знал о Церкви, мне казалось, что там работают люди, совсем из другого материала. В этом я ошибался – такие же люди здесь. Особенно когда старостой был, приходилось много привлекать людей поработать. Даже к Пасхе помещение помыть у людей больше желания было. А заплатить было туговато. Топились углём, воды не было, её натаскать надо было много, старушки по очереди таскали. Мне кажется, энтузиазма было побольше. Ну и ещё. Прошло время, мы уже были священниками, опять владыка приглашает и говорит: «Отцы, вот так и так, надо бы в семинарию». Ну мы, вроде, и так служим, курсы есть, для чего это нужно? На что он нам сказал: «Для истории. С вашей группы началось духовное образование в Нижнем Новгороде, и сейчас вы будете первыми слушателями заочного сектора семинарии. Хотелось бы, чтобы это продолжение было». Ну и опять, конечно, можно было бы возразить, но раз такое дело, раз владыка считает, что так нужно, отрицательных ответов не было.

Кстати, о владыке. Через некоторое время он поставил меня благочинным по Южной зоне. Тогда не было разделения по районам. Я сказал, что есть священники, которые служат гораздо больше меня, но владыка возразил, что у них нет опыта гражданской работы, а сейчас нужно с администрацией общаться, с властями, нужно священникам помогать. Его слова: «Зацепится священник за приход – одной головной болью меньше будет. Нужно создать ему условия». Он меня посылал посмотреть, что там за новый приход, что да как, я приезжал, докладывал, он выслушивал. Как-то раз он спросил мою точку зрения на один вопрос. Я ему сказал своё мнение с практической точки зрения. Он, подумав, возразил: «Нет, сделаем по-другому, как я сейчас скажу». Когда я от него поехал, сел в машину и думаю: «Ну да, заметно: практики нет». Получилось именно так, как он сказал, так и было исполнено, именно в этой последовательности. Поэтому, у нас даже не было мысли, отказаться идти учиться.

Церковь в то время, конечно, во многом нуждалась. Вы упоминали, что приходилось различные свои связи использовать. Хотелось бы спросить: как реагировали нецерковные люди, внешний мир, на запросы Церкви? Какова была реакция мира на развитие Церкви? Как реагировали, например, на возрождение храмов?

Наверное, мы ещё не так надоели, мы были каким-то открытием. Сейчас-то мы уже долго существуем. Но начало было такое. Хотя ещё все организации были светские, всё было под контролем и просто так взять копейку начальнику и перекинуть на Церковь не так-то просто было. Но, тем не менее, навстречу шли. Не могу вспомнить, чтобы кто-то не помог. Сегодня нет-нет, да и может такое проявиться, хотя возможностей гораздо больше. Тем более, осталось о начале в памяти то, что было только три церкви на весь город, на Пасху к храму невозможно было подойти, желание было большое. А тут начало открытий, везде об этом говорили. Когда открыли храм Рождества Пресвятой Богородицы[9], всем миром собрали иконы, и когда я подъехал, всё привёз, тут как муравьи люди копошились! Ещё раз говорю: очень заметно, очень. Люди с таким воодушевлением шли, открывалось что-то новое.

Вы сказали о воодушевлении. Нам очень интересно Ваше мнение как священника: в чём заключается разница между людьми того времени и современными? Насколько отличаются люди?

Отличия, конечно, есть. Я ещё раз скажу самое главное: открывается новый храм. Совсем недавно был здесь ещё клуб, а теперь вдруг храм, можно Богу помолиться. И шли с большей охотой. Сегодня охота, вроде бы, и есть, но, с другой стороны, леность появляется, охлаждение. Опять же все эти телевизоры, компьютеры и т.д.  — это очень влияет, очень сейчас заметно. Я, например, еду на службу раннюю, идут дети в школу — и каждый в своём телефоне. Он в другом мире живёт. Он может под машину пойти, куда угодно. Он живёт той жизнью. Сегодня чувство той «жизни», не той которая будет, а той, в которую вовлекают сейчас, конечно, имеет место. Всё, вроде, есть, сел в кресло, телевизор большой, а тут надо идти да ехать. Вот эта леность очень заметна. И плюс к тому я скажу ещё немножко. Я служу в больнице, там эти же люди, которые сегодня сидят на диванах, попадают в больницу, врач ставит диагноз серьёзный, вот тогда на пятьдесят процентов меняется состояние человека – он бежит в испуге, у него на лице написано: «А чего же я не пришёл сюда вчера, до того, как мне поставили этот диагноз?» Так меняется положение. Но разница есть. Несмотря на то, что транспорт ходит, в шаговой доступности строятся церкви, но особенно на всенощное бдение не ходят, телевизор с компьютером перетягивают.

Отец Владимир, расскажите, пожалуйста, о той компании молодых людей, с которой Вы посещали в молодости Печёрский храм.

Совершенно никогда мы не виделись, познакомились уже в храме, когда приходили просто помолиться. Книг не было. Владыка благословил изучать тексты: «Отче Наш», «Трисвятое», «Шестопсалмие» и т.д. На это мы стали обращать внимание. Один случай интересный был. Один товарищ был неженатый. А храм посещала матушка Макария, алтарницей была. Этот товарищ в разговоре сказал, что никак ему не попадётся невеста. А была девушка, с кем-то она пришла, и матушка сказала: «Ну, как это не найдёшь? Да вот…» И действительно, эта девушка впоследствии стала женой этого молодого человека. Отец Геннадий Ростовцев[10] был постарше меня лет на десять, он уже был рукоположен. С ним очень интересно было поговорить всегда, он хорошо образован был. У него была перспектива по гражданской линии быть учёным. Владыке Николаю пришлось отвечать за то, что он привлёк такого. Он его когда рукоположил, на первое время в Кулебаки спрятал. А потом перевёл в Нижний, и там мы с ним встретились.

Можете рассказать о том, как изменилось отношение к Вам светского мира после того, как Вы стали церковным человеком.

Когда я стоял на клиросе, мне казалось, все на меня внимание обращают. Это трудно было перешагнуть. Я стал помогать топить печку в кочегарке. Тогда углём топили. Ночью в этой кочегарке топил и молитвы читал. А утром нужно было сдавать смену и вытаскивать шлак, на корыте вывозить. А за целую ночь там же прокоптишься, весь чёрный, одни глаза, к тому же я тогда не брился. И вот как-то вывез на корыте шлак, и кто-то из знакомых по работе меня увидел. Я только потом понял, а они со стороны смотрели – я это или не я. Ну и потом сказали, что я чокнулся. Было такое, но с другой стороны, потом это стало проходить – стали открываться храмы, движение пошло, стали даже с уважением относиться.

Вы говорили, что владыка Николай неоднократно призывал молодых людей к рукоположению. Вы к этому пришли не сразу. Можете рассказать подробнее о том, как Вы решились на это, как у Вас протекал процесс принятия?

У меня было сомнение. Я же никогда об этом не задумывался, да и на образ жизни я тоже не очень-то обращал внимание, поэтому не очень легко у меня это дело проходило. Владыка Николай неоднократно спрашивал, как лично, так и через отца Николая, а я отказывался, говорил, что не готов. А потом происходит такой момент: престольный праздник Иоасафа Печерского, в Великий пост. Для праздника нужно стол накрыть, достать какой-то рыбы и так далее. Я поехал, всё закупил. И на обратном пути попадаю в страшную аварию. В меня, не справившись с управлением на скользкой дороге, влетает встречная машина и вышибает меня в обрыв, далеко вниз. Спасло то, что обрыв, как трамплин, был пологий. Я ехал на грузовой машине. За счёт пологого обрыва я вдребезги не разбился, но изломался, естественно, весь. И пока вызвали «Скорую», пока пришли… А я ещё и тяжёлый, мужиков собрали, в гору тащили до «Скорой помощи»… Привезли в больницу, вставили в сломанную ногу скобу металлическую. Я на одной спине пролежал сорок дней. Спать было невозможно, боль страшная, нога всё время растягивается, палата такая, всех разбитых привозят, все стонут, все скрипят. Конечно, это ужас. Сорок дней я пролежал, потом меня стали поднимать, а голова уже отвыкла от вертикального положения, принесли костыли, я попробовал первый раз от кровати отойти. Вышел в коридор, а там жизнь: люди ходят, между собой разговаривают. Мы не ценим, не видим, что есть другая жизнь, тут, рядышком. Я не мог насладиться этой жизнью. Представьте, красота какая может быть – самостоятельно в туалет ходить. Потом меня выписывают. Через некоторое время мне довелось встретиться с одним умным человеком, который откуда-то узнал все эти дела, и сказал, что мне больше злоупотреблять нельзя отказами. Если Христос призывает, то всё. После этого я – к владыке, другого пути у меня нет. Вот так, через это я принял решение.

Как обстояла ситуация с церковными предметами во времена Вашего воцерковления и становления священником? Легко ли было купить православные книги, богослужебную утварь?

Очень туго было. Церковных лавок не было, за ящиком продавали свечки, ещё что-то и не более того. Первая лавка открылась в кибитке возле храма Александра Невского. Как-то раз я захожу туда, вижу «Настольную книгу» Булгакова[11]. Думаю: «Вот что мне надо бы». А денег нет, ушёл. Я тогда диаконом служил. Вечером по храму иду, немноголюдно, а в одном уголочке стоит женщина, подзывает и говорит: «Вы пожертвование возьмите». Ну, я не отказался. Когда в алтарь вошёл, глянул что она дала, и обрадовался. Мне этого ровно на два тома хватит. Ну и купил тогда эти книги. Таким образом, это единственная лавка была, в которой можно было что-то купить, книги привозили туда. Свечки купишь, конечно, но такого развития ещё не было.

Вы можете рассказать подробнее о Вашей службе в армии: встречали ли Вы какое притеснение верующих в армии?

Нет. Во-первых, мы себя не проявляли там как верующие или неверующие, об этом даже разговора не было. Но притеснения хоть в школе, хоть где абсолютно нигде не было, потому что темы веры совершенно не было.

Одно из Ваших первых назначений — это открывшийся Староярмарочный собор[12] С кем Вы там служили, какая там была обстановка в начале 1990-х? Как вообще происходило возрождение собора?

Ключарём тогда был назначен отец Владимир Соловьёв[13], и первым делом, поскольку у меня ещё была грузовая машина от предыдущей работы, мы с ним поехали в Чувашию заказывать хотя бы временный иконостас. Иконостас заказали, через некоторое время привезли, ну и стало уже на что-то, конечно, похоже. Там же тоже складское помещение было. Я этот собор знал, мы там пацанами лазили везде, потому что у меня тётка жила в доме, который был дом причта, он и сейчас есть. Поэтому здесь приходилось очень много быть. Там было складское помещение, но потихоньку начиналась работа: служба идёт, и в свободное время собор потихоньку стали восстанавливать. Укомплектованность священнослужителями была достаточно хорошая, тогда на это внимание очень обращалось. Я помню, тогда, наверное, священников шесть было, два диакона и диаконы ещё были на испытательном сорокоусте. Плюс к тому же, владыка привлекал совсем детей, говорил: «Приглядывайте, смотрите», они тут покушают и так далее. Такая жизнь была церковная, нормальная. Ну и, я ещё раз говорю, укомплектованность была: один священник служащий, другой священник требный и так далее. Всё распределено было, никогда никаких проблем не было. Поэтому в то время, мне кажется, даже полегче было.

В соборе конкретно?

Да. Но и везде так было. Вот здесь, когда открыли, через некоторое время было, пожалуй, трое священников, и стали обращать внимание, чтобы везде диаконы были. Поэтому в городских почти везде так было.

А после Староярмарочного у Вас как раз были сельские приходы?

Нет, тут ещё было так. Опять-таки у меня ещё была грузовая машина, и отец Игорь Пономарёв[14] говорит: «Слушай, владыка отдаёт церковь Спаса на улице Горького[15], у тебя машина есть, я договорюсь, пойдём вместе, если что, помочь надо, ведь ничего нет, ни копейки, тем более, там тоже складское помещение».  Я говорю: «Иди договаривайся, если договоришься». И меня переводят туда. И вот мы с отцом Игорем там начали, а мы с ним были знакомы даже на гражданской работе, он работал в торговле, я на транспорте, мы пересекались иногда. Но опять, было как? Сначала небольшой сделали, что называется, закуточек, здесь служили, а потом, как немножко передохнули, начинали демонтировать складское помещение, разбирать, вывозить и так далее. А самое главное, конечно, – полное отсутствие финансов. Нигде ничего не было, вот что смогли наслужить, на это и убирались тут. Ну и таким образом, обязательно и служба, и работа была. Но подъём был нормальный. Кстати говоря, я посмотрел: живу недалеко. Думаю, может забудут, рукополагать не будут, мне здесь рядышком, я здесь бы и согласен был остаться. А потом владыка вызывает и говорит: «Всё, рукополагаю. Вас тут двое, значит, один будет здесь, а ты поедешь в сельскую местность». Вот после этого стало так.

А если сравнивать, чем отличались городские верующие той поры от сельских верующих? Вы же с городского прихода поехали на сельский, наверное, отличие было?

Ну, это как и вообще городской и деревенский отличаются. Городской проезжает, он более развязный, он всякие песни знает, которые мы не поём. Точно так же и здесь. Городской – более светский человек. В деревне немножко богобоязненность видно, на людях она есть, поэтому различие есть городского и деревенского. Ну и опять, в деревне, естественно, надо было начинать с нуля. Приходилось всех просить, люди приходили и для того, чтобы ночью, например, им не идти в ту деревню, что-нибудь тут прямо на полу постелем, и они здесь отдыхают. Встают и говорят: «Какая благодать переночевать в церкви!» Вот в городе не было такого, там в храме ночевали, только когда икону привезли[16]. А в деревне частенько приходилось. Поэтому, сельский человек, мне кажется, богобоязнен. Не было такой развязности. И опять-таки: скотинку если выгоняют, надо её благословить, надо помолиться, надо водичкой окропить. Как-то помню, одна женщина пришла в испуге: «Оставьте немножко после Крещения водички, корова заболела!» Ну, ей оставили. Она взяла, её поила, потом была настолько благодарна приходила, молилась. Вот в городе такого не встретишь, а там это есть. Ну, сейчас тоже деревня очень здорово меняется, потому что сейчас и школы, и всё нарушается – эта разруха уже везде достаёт.

Можете рассказать поподробнее о служении владыки Николая (Кутепова), как церковного иерарха? Как оно отразилось на Вашей личной жизни? Вы ведь вскоре стали благочинным южного округа?

Да. Вот обязательно, когда владыка Николай меня посылал куда-то, то говорил: «Обращай внимание, как священник там живёт, какой жизнью живёт, не нуждается ли в чём». Я уже говорил про это. Теперь: «Обращай внимание, матушка как там ведёт себя, потому что матушка должна быть матушкой». На что я один раз его спросил: «А матушка при чём? Она же не служит». Он достаёт книгу и говорит: «Нет, вот раньше, до революции, благочинный был обязан наблюдать за священником ‒ то-то и то-то замечать, и за попадьёй, – вот выражение такое я почти дословно помню, – чтобы не шастала по бабам». Это в то время было написано. То есть, вести себя надо немножко отличительно. Ну и потому, что владыка старой закалки был, у него такие моменты были. Я уж не говорю о его внимании: например, я приезжаю, у отца Иоанна ребёночек родился, а жить негде. Я владыке доложил. И он чуть ли не сразу меня посылает: «Давай, лети к главе администрации». Глава администрации оказался умным человеком. Я ему, конечно, рассказал, как священник бегает, заботится обо всём. И говорю: «Вот у него ребёночек, жить негде». И он тогда выделил двухкомнатную квартиру, как мы сейчас говорим, со всеми удобствами, ― и ванна, и так далее. Вот такие были моменты. Конечно, это очень здорово, и сейчас не лишним было бы, особенно в деревне, потому что школы и садики закрываются, и священнику, конечно, намного тяжелее, чем в то время было. Хотя и тогда нелегко было.

Сейчас передышка, потому что основные храмы везде открылись, что можно, построили. И сейчас, конечно, надо, чтобы священник был на своём приходе и обустраивал свою работу именно на приходе. Нужно и в школе, там, где она есть, побывать, нужно и больных навестить — это же всё работа священника, и много что ещё требуется. А когда сил не хватает, и при этом туда-сюда надо, прихожане-то уже на втором месте или на третьем даже окажутся. Вот эти вопросы необходимо было решать, и они были очень вовремя поставлены.

Благочинный работает в тесной связке с правящим архиереем, а архиерей должен не только по головке гладить, но иногда и внушения делать. Как владыка Николай наставлял на путь истинный, можете вспомнить?

По головке он не гладил. Подзатыльник не давал ‒ я такого ни разу не помню, но например, если были какие-то нарушения дисциплины, спрашивал очень здорово, но очень дипломатично как-то обращался к духовенству. То есть, в целом отношение было такое.  Например, когда начали немножко получше жить, стали появляться у священников «Жигули» старенькие у одного, у другого. Владыка созывал, раз в год как минимум, с ним потрапезничать всех священников, и очень дипломатично как-то раз говорит: «Вот, я узнал, оказывается, у нас священники-то не только хорошо служат, но и хорошо владеют машинами, управляют ими хорошо и правильно их эксплуатируют». Ну, понятно, сказанное дошло до всех, но сказано было очень дипломатично, не унижая, не принижая.

Вы были, можно сказать, одним из первых, кто обучался в семинарии на заочном секторе. Можете подробнее рассказать, что тогда из себя представляла семинария?

Преподаватели были нормальные: и священники, и пенсионеры из университета. Русский язык блестяще преподавали, церковно-славянский… Ректор был отец Кирилл. Помаленьку он кирзовые сапоги снял, в которых приехал. И многое, конечно, очень многое от него зависело, особенно вначале. Когда мы с ним познакомились, он как-то раз звонит и говорит: «Слушай, ты не выберешь время меня перевезти? ‒ «Откуда? Куда?» ‒ «Ну, ты приезжай». А он в Староярмарочном в келье жил. Я приехал, смотрю – он собирается: банку огурцов, банку помидоров… Радостный, прямо прыгает. Спрашиваю: – «Ты что? Куда?» – «Вот, будем открывать монастырь Благовещенский»[17]. А там одни организации были. – «Будем потихоньку молиться, чтобы их перенесли оттуда…». В такие условия приехали, и монастырь открылся, и семинария. Надо отдать ему должное: преподавательский коллектив, как я уже говорил, он подбирал очень чётко, очень хорошо. Его самого вспоминают очень даже положительно. Вот это начало восстановления объединяло, цементировало, даже дружба возникла среди преподавателей. Это было очень и очень заметно. То же самое в отношениях с учащимися. В нашей группе, наверное, все прошли обучение до конца.

Можете рассказать подробнее, произошли ли какие-то изменения в Церкви после 1991 года? Как, например, это именно в Вашей жизни проявилось?

Три церкви всего лишь было до 1990-х годов, да и после какое-то время три церкви. Церковь была от внешнего мира как бы закрыта. Такого внимания не было. Ходили постоянные прихожане и ходили, в основном, по большим праздникам. Если бы в то время сказали, что будут открываться храмы, то, конечно, никто бы не поверил…

Конечно, церковная жизнь началась только после того, как стали открываться храмы. Вот даже в Печёрской церкви было заметно, что было определённое количество народа, потом оно стало поменьше. Открыли Рождественскую церковь на Маяковке. Потом открыли Строгановскую, это всё на пути, на дороге. Потом в Канавине открыли, ещё меньше стало. И пошло возрождение уже этих церквей дальше.

Конечно, я ещё раз говорю, очень заметно. Там были люди постоянные, их, наверное, от Церкви не оторвёшь. А здесь уже стали такие – сегодня может в эту церковь сходить, завтра может в другую церковь сходить, и так далее. А раньше и люди чувствовали себя пожёстче. Я помню, как я только начал в церковь какое-то время ходить, служба закончилась, я к кресту приложился и окликнул знакомую женщину. Она откликается, мы остановились, разговариваем, и вдруг подходит мужчина старенький такой, с бородкой, и так резко меня дёрнул, говорит: «Ты чего задом стоишь к алтарю?» Я не знал, я как встал, так и встал. Были вот такие прихожане, я до сих пор этот эпизод помню. В тех людях строгость была, сейчас уже такого, может быть, и нет. 

Какое именно для Вас самое яркое событие в церковной жизни произошло во времена контроля советской власти над Церковью?

Я ещё раз говорю, никогда не забудется, как я в первый раз вошёл в храм, я до сих пор не пойму, куда вошёл, в храм или куда-то на какой-то свет другой. Потом, как-то мы ходили в Печёрскую церковь, а там ступени очень длинные ‒ сколько их надо сверху от автобусной остановки пройти! Это было очень-очень непросто, а самое трудное ‒ подняться оттуда. Ты и так-то уже устал, да водички набрал. И вот так шли и вверх поднимались. Но, с другой стороны, я всегда любил читать псалом пятидесятый: идёшь, делать нечего и «Помилуй мя, Боже…».  Мы как-то с женой идём, и я ей говорю: «Обрати внимание, мы первые разы начали ходить сюда, и что сейчас? Мы сейчас уже чувствуем себя на своём месте, даже на лестнице этой, и то определённое место заняли». Вот такие вещи, конечно, врезаются в память. Ну и много всего было. Я же работал старостой: много всяких работ, стройки, приходилось и одно делать, и другое, и рабочих подбирать, искать. Всё-таки Церковь есть Церковь. Однажды нашёл двоих братьев из Гордеевки. Гордеевка была всегда местом бандитским, а я их привёл оттуда, мне стали было говорить: «Кого привёл в Церковь?!» Но они оказались честнейшими людьми, а самое главное, на все руки мастера. Конечно, радует, и когда такие люди в Церковь приходят, и когда столько делается…

Отец Владимир, некоторые люди вспоминали, что в Советском Союзе была возможность слушать даже сквозь глушилки западные радиостанции, доставать литературу «тамиздатовскую». Было ли это в Вашей жизни?

Сколько я ни пытался, перебить эти глушилки было просто невозможно. То есть, на какой-то момент чуть-чуть получается, и потом сразу волна увеличивается, ничего абсолютно непонятно. Другой раз хотелось, может быть, «Битлз» послушать, и вообще другое, что только там имелось, но вот невозможно было. Пытался, но здорово глушили. Ну, советская техника была на хорошем уровне.

А религиозную литературу в 1970-е, в начале 1980-х как доставали? Молитвословы, иконочки?

Например, был случай. Был такой отец Андрей Березин[18], тоже, как отец Геннадий, с высшим образованием ‒ ин. яз. закончил, поработал и решил пойти в священники. Вот мы с ним с тех пор познакомились и как-то разговорились, где бы учебники достать. И он говорит: «У тебя машина как, доедет до Троице-Сергиевой лавры?»  – «Доедет». – «Поедем?» – «Поедем». Мы с ним поехали и всего накупили, половину машины везли. Пасхальный канон и всё такое, как сейчас помню, не по одной книжке, конечно. А здесь ничего не было, на приходах – только свечки и крестики. Если что-то сможем найти, то это большое событие. Даже кагор приходилось доставать, владыка покойный заказывал, чтобы был запас.

А один раз я приехал к матери, меня там попросили: «Слушай, нет ли чего от винопития? У меня пьянчужка тракторист, он спивается тут напрочь». Я стал искать и нашёл на отдельном листке молитву святому Вонифатию и от нечистой силы молитву – на другом листке. Решил взять и её. Приехал в деревню в отпуск, отдал молитву: «На, молись за тракториста». А сам смотрю – красота какая: никого нет, деревенский дом, тишина, лампадочку зажжёшь, чтоб помолиться утром… А потом вспомнил про молитву от нечистой силы. Что это за молитва?.. Святому Киприану, как потом оказалось. Думаю: «Давай я и почитаю, во мне-то тоже полно, наверное, этой силы». Прочитал и вдруг на самом деле получаю будто удар по голове сзади, как доской. Никого нет, ничего нет. И весь день у меня не проходит это. Я стал беспокоиться. Решил, что если не пройдёт, поеду обратно. Утром ничего не прошло, приезжаю к отцу Николаю в церковь. Рано утром выехал. А мы с ним уже попрощались: я уезжал в отпуск, посидели, чайку попили. И он говорит: «Ты как же? Ты же уехал!» Я ему рассказываю: «Вот такое дело». Он говорит: «Ну ладно, давай пойдём в алтарь, как раз сегодня алтарницы нет, тут поможешь… И тихонечко молись». Помолились, ещё панихиду отслужили, потом он говорит: «Ну иди, прибери и пойдём трапезничать». Как потрапезничали, он меня спрашивает: «Ну, голова что там?» А я уже и забыл. Трогаю – ничего нет, а то была большая красная опухоль.  Я попросил его посмотреть, он смотрит: «Да, нет опухоли». – «Ну всё, – говорю, – пойду отпуск продолжать». Вот тогда он мне сказал: «Ты осторожненько, прежде чем приступать к таким серьёзным вещам, и попоститься нужно…». Вот такие моменты вспоминаются. Это было ещё, конечно, до службы.

Вас рукоположили после катехизаторских курсов, то есть это всё-таки начальное образование, не полное. Отправили на приход. Чувствовалась нехватка знаний в начале священнослужения?

Ну, во-первых, я здесь послужил, уже знал кое-что, и ещё мне повезло, что тот храм никогда не закрывался. Там люди все воцерковлённые, там даже в войну нашли священника больного, привезли, и он потихонечку служил. Там люди во-первых, не могут помыслить, чтобы, например, служба, а они под каким-то предлогом дома, во-вторых, они и петь ходят, ездят, все панихиды, все службы есть, там старшая бабушка была, она всю службу вела, тут всё было нормально. Но, с другой стороны — это ясно, конечно, — обязательно нужно образование. Я, конечно, не уклонялся лишний раз в книжку заглянуть, когда время есть, лишний раз что-то почитать, – оно же ещё и интересно. Читал не только Евангелие, но и пророчества из Ветхого Завета. В любом случае, в книги заглядывать надо.

Наверное, была велика заслуга родителей в Вашем отношении к учению, они же педагогами были?  

Отец русский язык, литературу и историю преподавал. Мать, как с первых дней войны мужиков всех забрали, стала председателем колхоза, ушла председателем сельсовета на пенсию. И вот со стороны учёбы я, наверное, перенял больше от отца, потому что особенно гуманитарные предметы я легко схватывал. Поэтому трудностей с учёбой у меня не было. И несмотря на то, что мы с отцом Игорем были, наверное, самые старшие, учёба нормально шла. И вот опять то, о чём мы говорили ‒ был какой-то подъём. Отец Владимир Краев[19], например, сразу со школьной скамьи в преподаватели попал. Тогда мы с ним в одной группе учились, он сразу после этого преподавать пошёл. Я ещё раз говорю: когда-нибудь мы будем вспоминать те времена, как чудо, потому что столько времени, 70 с лишним лет эта партийная нагрузка на мозги была, и вдруг стали открываться храмы, и вдруг стали находить священников. Кто-то из-за руля, кто-то из-за станка, кто-то ещё откуда, но самое-то главное, как пришли, сразу пошли преподавать. Поэтому об этом будем говорить, как о чуде. Вдруг открылись храмы.

Как обстояло дело с паломничествами в Советском Союзе? Участвовали Вы в паломничествах по святым местам, или, может быть, Ваши церковные знакомые ездили куда-то?

Это уже когда началось движение, стали храмы открываться. Немножко было и у нас: в Дальнем Константинове владыка благословил проехать на пароходе по Волге именно по святым местам. Вот здесь мы съездили. В Советском Союзе – нет. Тогда совершенно не звучало, что где-то есть какие-то святые места. Это у меня на родине святое место испокон веков не забывали – там святая гора была. Мать мне рассказывала: дождей нет – пойдут туда, там часовенка стояла (при мне уже этого не было), и святой колодец был. Ну вот туда мы ходили. Потом, когда появилась у меня возможность, я съездил, сруб переделал, организовал ребят – крест поставили, он до сих пор там стоит. Вот это наши святые места. Конечно, есть они и ещё где-то.

Какой это район?

Бутурлинский, село Уварово. А так, конечно, о каких–то святых местах даже и разговора не было.

Несомненно, верующие советского периода для нас сейчас являются некоторым образцом стойкости, горячей и неустрашимой веры. Можете дать какой-то совет современному поколению, как нам духовных высот того времени добиться и к ним приблизиться?

Ну, сказать, что какие-то верующие такие стойкие были – об этом даже никогда и не думали, каков кто по вере, стойкий, или ещё какой… Моя бабушка была абсолютно неграмотной, даже расписаться не могла, но она службу ни разу не пропустит, обязательно будет молиться. Она часто говорила: «Это грех». Что за грех? Я понятия не имел, что такое грех, что она говорит.  Например, как-то раз она хлеб режет к обеду, а я тут прыгаю, кручусь, верчусь и кусочек – раз, и нечаянно сшиб. Она мне подзатыльник хороший дала: «Хлеб! Это грех!» Вот такой пример. Такого воспитания мощного сейчас, мне кажется, нет: безграмотный человек абсолютно, но если он заложил, что вот это грех, то я это до сего времени сознаю, а мне 75 лет. Вот это было воспитание, хотя люди необразованные были, соответственным было поведение девочек и парней. Всё это было на уровне.  Мы когда к стаду за скотиной приходили – ждём, пока пригонят, и играем. Так девочки играли здесь, а мальчики – там. Хотя не подчеркивалось ничего, но соблюдалась эта дистанция. Было целомудрие.  Не могу сказать, чтобы были какие-то особые верующие: жили как жили, работали как работали, просто соблюдали элементарные правила, заповеди – вот это верующие. Где служили, где храмы не закрывались, там совершенно другой уклад в жизни у всех. Там никто не пойдёт в Церковь, если, как бывает, рассорились, разругались, а завтра в Церковь надо идти. Там верующая, даже если не она, а другой виновник, обязательно пойдёт мириться, всё равно, далеко или близко, попросит прощения: кто перед Богом не виноват? В моей родной деревне то же самое, тот же дух. Вот это крепость веры: как ты устроишь себя с малого возраста, так и будет с тобой: или будешь с верой, или наоборот, распустишься, не придавая никакого значения ничему: «Это грех? А, нет, это норма жизни». Мы понимаем, только когда в больнице диагноз поставили. Вот где крепость веры.

А так нельзя сказать, чтобы какие-то гонения были. Старушки собирались, там никто на них внимания не обращал. Бабушка крестила, никто эту тётю Пашу не замечал. Там не было повода проявить какую-то стойкость. Единственное только, что сын у этой бабушки, которая крестила (он уже, конечно, покойный), такой хулиганистый был. Он у нас преподаватель труда был. С первых дней его призвали на войну, и снайпер ему разнёс половину лица. Его потом комиссовали, он пришёл и стал преподавателем. И мать свою, эту тётю Пашу, он всё время ругал, потому что жили тогда, естественно, очень бедно, она коз держала, и кто-то в подрясниках изредка приезжал, наверное, из Арзамаса, и жил у неё. И она, даже если последняя горсть муки, какую-то лепёшку сделает им… Он ругался всегда, не с ними, а с матерью: мол, они уедут, а у тебя тут внуки бегают, вон, лучше бы им скормила, на что она ему говорит (семьи-то были большие): «Дурак, я ведь вас всех вымолила, ни один не погиб на войне, в том числе и ты, раненый». Вот критерии веры, критерии молитвы. Конечно, молитва, молитва, молитва — это естественно. Но, ещё раз говорю, людям того времени не надо было напоминать помолиться. Если уж они молятся, они молятся.

Ну и в заключение, чтобы подытожить: вот мы – молодое поколение церковных людей, священников. В общем-то вся наша церковная жизнь связана с эпохой митрополита Георгия. Вы застали две эпохи: митрополита Николая и нынешнего владыки Георгия. На Ваш взгляд, что поменялось?

Ну, сказать, что поменялось что-то, я, наверное, не скажу, потому что какая была жизнь епархиальная, так она и идёт. Поменялось то, что стало больше отделов разных, то есть, заниматься стали один спортом, другой культурой и так далее. Это всё хорошо, конечно. Служба идёт. Везде службы идут. Подтянутость есть. Я только скажу, что побольше стало дел, потому что священников на то количество приходов было больше. Ну и в семинарии, может быть, как-то по-другому было. Всё-таки в семинарию шли и оставались. Сейчас что-то я не вижу особо такого. Хотя немножко это задевает, всё-таки своя семинария, но говорят, что какое-то затухание идёт. А в целом пока вот так. Хозяйственная жизнь не останавливается, идёт. Люди в основном постоянные приходят, помогают, работают. Всё, пока движется, вроде бы, так, как и двигалось. Но, ещё раз говорю, священников на сегодняшний день, особенно где большие приходы, желательно, чтобы немного побольше было. А то один – ну, что там? И на телефоне, и отпевание, и литургия. Да сейчас и исповедников сколько. Конечно, туговато. Бывают такие моменты, бывают. С другой стороны, тяжелее, но радует, что храмы ещё открываются, строятся. Это, конечно, радует. Я уж не говорю о том, что открыли, к примеру, даже церковь Спаса после складского помещения. Тут проштробили, там дыры, никакой росписи близко даже не было. Более-менее плотник слепил рамку какую-то, это уже хорошо. Сейчас видишь, конечно, он уже, что называется, «под ключ» делает любой храм: и с росписью, и со всем. Всё это, конечно, очень здорово. Сделано за это время очень много.

Что бы Вы могли пожелать нынешнему молодому поколению: студентам, выпускникам духовных школ, молодому духовенству?

Жизнь очень быстро пролетает: в 75 лет, если так посмотреть, жизнь-то я не видел. Она настолько быстро пролетела! Когда начинаешь просеивать: столько неверных решений по жизни, столько увлечений каких-то, где бы надо было поближе к Церкви быть, к примеру, по молодости. А были совсем другие приоритеты. Поэтому, особенно для молодых, конечно, заглядывать надо в будущее. Любой скажет, приходишь вот причащать старика, и он точно скажет: «А я и жизни-то и не видел. А за плечами-то ничего нет, с чем я приду туда?» Вот его первые мысли. А раньше-то у него в голове этого не было. Вся жизнь на «ура» пролетела. Поэтому, чтобы как-то немножко избежать этого, надо, чтобы за плечами-то что-то было, обязательно на это надо обращать внимание. А пролетит время мгновенно, мгновенно! Мы его не видим. Так оно всё незаметно и пролетело: и гражданская работа, и церковная подходит к концу.

И надо сказать, что это большое дело, я считаю, на сегодняшний день: открытые храмы на каждом шагу, шаговая доступность, чего раньше абсолютно не было. Это для современного молодого человека очень большое везение. Очень большое везение! Поэтому, нельзя его терять, нельзя пропустить встречу с Богом — это самое главное.

Благодарим Вас, отец Владимир, за очень живое интервью, за Ваши воспоминания.

[1] Троицкая Высоковская Церковь, освящённая в 1815 г., в 1943 – 1974 гг. имела статус кафедрального собора. За всё время существования закрывалась только на 2,5 месяца, открывшись на 40-й день Великой Отечественной войны; в 1942 г. это была единственная действующая церковь в Нижнем Новгороде (тогда г. Горький).

[2] Преображенская Старопечёрская Церковь (1788 – 1794 гг. строительства, расширена в 1816 г. пристройкой придела в честь ап. Иоанна Богослова. Построена на месте, где храмы строились с XVII в. над мощами местночтимого святого, схимонаха Иоасафа Печерского. В 1929 г. мощи были вскрыты, часть клира во главе с настоятелем арестована и отправлена в лагеря. В августе 1938 г. была снова арестована и в октябре расстреляна часть клира, храм фактически закрыт, а в 1940 году там открыли клуб. В августе 1943 г. в Старопечёрской церкви возобновились богослужения, а мощи прп. Иоасафа возвращены в его гробницу, в дальнейшем она не закрывалась.

[3] Митрополит Николай Кутепов (1924 – 2001), архиепископ (до 25.2.1991 года) Горьковский и Арзамасский (с 11.06.1977 г.2.10.1990 г., затем титулование изменилось, и со 02.10.1990 г. архиеп. Николай стал именоваться Нижегородским и Арзамасским); с 25.02.1991 г. до кончины 21.06.2001 г. архиеп. Николай – митрополит Нижегородский и Арзамасский.

[4] Митрофорный протоиерей Виктор Сидякин (1935 – 1997) родился в крестьянской семье в деревне Черновка Ардатовского района Мордовской АССР. После окончания семи классов сельской школы работал в колхозе. В 1949 году вместе с семьёй переехал в Нижегородскую область. В 1954 году поступил в Московскую духовную семинарию, но через год был призван в ряды советской армии. По окончании семинарии в 1961 году Учебный комитет Русской Православной Церкви направил Виктора Сидякина в Горьковскую (Нижегородскую) епархию. 1 апреля 1962 года архиепископ Горьковский и Арзамасский Иоанн (Алексеев) рукоположил его в диаконы, а 8 апреля того же года — в священники. После рукоположения отец Виктор служил клириком в Высоковской Троицкой церкви, которая тогда была кафедральным собором. 5 августа 1964 года он был переведён в Сретенскую церковь посёлка Кубенцово, пригород Балахны. Два года спустя, по благословению нового епископа Флавиана (Дмитрюка), отец Виктор был назначен настоятелем Троицкого кафедрального собора, где служил в главном храме Горьковской епархии в течение 23 лет.

[5] Иеромонах Кирилл (Покровский), ныне митрополит Ставропольский и Невинномысский.

[6] Имеется в виду техникум лёгкой промышленности, располагавшийся в церкви Жен-мироносиц, и его директор Игорь Анатольевич Иудин, на свой страх и риск предоставивший катехизаторским курсам одну из аудиторий техникума (на территории нижнего храма). Он также стал слушателем и старостой курсов. Ныне – протоиерей.

[7] Протоиерей Евгений Варварский (1935–2021), заштатный клирик Нижегородской епархии Русской Православной Церкви.

[8] Церковь Жен-мироносиц построена в 1649 г. на месте деревянной, стоявшей там с XIII в. Первый в истории русского зодчества храм типа «корабль», характеризующийся строго осевым расположением алтаря, молельного зала, трапезной и колокольни над западным входом. В Нижнем Новгороде – первый каменный приходской храм в Верхнем посаде. В её приходе родились свв. чудотворцы Евфимий Суздальский и Макарий Желтоводский. В 1931 г. церковь была закрыта, в здании разместились сначала филиал Московской инженерной школы, а после войны – техникум лёгкой промышленности, о котором говорится в интервью. Храм был передан Церкви в 1995 г. и до 2012 г. восстанавливался.

[9] Церковь Рождества Пресвятой Богородицы в Гнилицах (ныне Автозаводский район Нижнего Новгорода) выстроена в 1822 году на средства прихожан, жителей старинного плотницкого и судостроительного с. Гнилицы. В 1937 храм был отдан под клуб, осквернён и разграблен. 13.11.1991 г. здание клуба передано приходу, и 19.09.1993 г. митрополит Николай совершил освящение храма. В настоящее время (с 2002 г.)  при храме действует Гнилицкая православная гимназия имени свт. Николая Чудотворца.

[10] Протоиерей Геннадий Ростовцев (1939 – 2025) рукоположен митрополитом Николаем в 1989 г. во диакона, в том же году – во пресвитера. Последним местом его служения стал Троицкий храм Автозаводского благочиния.

[11] «Настольная книга священно-церковно-служителя» в 2-х тт.  С. В. Булгакова. В 1993 г. вышло репринтное воспроизведение издания 1913 года.

[12] Спасский Староярмарочный собор построен в 1818-1822 гг. инженером-механиком Августином Бетанкуром по проекту Огюста Монферрана в стиле «русский ампир». Собор возводился как главная архитектурная доминанта Нижегородской ярмарки – крупнейшего ансамбля в русской архитектуре позднего классицизма. В 1928 г. храм стал складом, в 1989 г. в разрушающемся состоянии возвращён Церкви. Реставрировался с 1989 по 2005 гг. С 1989 по 2009 гг. имел статус кафедрального собора Нижегородской митрополии.

[13] Протоиерей Владимир Соловьёв, настоятель церкви в честь Преображения Господня в Нижнем Новгороде, курсовой наставник учащихся Нижегородской духовной семинарии.

[14] Протоиерей Игорь Пономарев (1954-2021). Последним местом служения протоиерея Игоря стал храм в честь святителей Московских Нижегородского подворья Свято-Троицкого Серафимо-Дивеевского женского монастыря.

[15] Церковь Всемилостивого Спаса – храм на 1700 человек построен по инициативе и на средства нижегородского купечества в память о спасении императора Александра III при крушении императорского поезда на станции Борки, по проекту архитектора А. М. Кочетова в русском стиле. Закладка храма состоялась в 1899 г., строительство завершилось в 1903. В 1937 г. храм был закрыт и превращён в склад. В 1991 г. возвращён Церкви.

[16] Видимо, имеется в виду обнаружение чтимой в Староярмарочном соборе иконы Спаса Нерукотворного в 1989 г.

[17] Основан св. блгв. кн. Георгием Всеволодовичем и свт. Симоном Владимирским при закладке Нижнего Новгорода в 1221 г. В 1229 г. полностью разорён и сожжён языческим мордовским князем Пургасом и только в 1357 г., направляясь в Орду, свт. Алексий Московский дал обет восстановить монастырь в случае успеха своей миссии. Главной святыней монастыря была подаренная ему святителем Алексием Корсунская икона Богородицы. В советское время образ был реквизирован, и до сего времени его судьба неизвестна. Монастырь был закрыт уже в 1919 году, на его территории разместили склады, школу, коммунальные квартиры и пр. В 1928 г. закрыли последний действовавший на территории разорённого монастыря Андреевский храм, в 1960 г. монастырский ансамбль был взят под охрану государства как памятник архитектуры, но никаких ремонтных работ не проводилось, и строения разрушались. От урагана 1974 г. пострадал Благовещенский собор. После этого в 1970-1980-х гг. шла его реставрация до 1987 года. В 1991 г. монастырь был возвращён Церкви. 25.09.1993 г. считается официальной датой открытия монастыря. В Благовещенском монастыре разместились курсы катехизаторов, затем Нижегородское духовное училище, в 1995 г. преобразованное в Нижегородскую семинарию. Восстановление монастыря продолжается по сей день.

[18] Протоиерей Андрей Березин (1949–2022). В 1980 г. рукоположен во диакона, в том же году – во пресвитера. клирик Нижегородской епархии, преподаватель Нижегородской духовной семинарии.

[19] Протоиерей Владимир Краев, благочинный Воскресенского округа Городецкой епархии.