ФИО: Сизова Татьяна Николаевна

Год рождения: 1938

Место рождения и возрастания: д. Федюково Ленинского района Московской обл.

Социальное происхождение: из семьи рабочих

Образование: среднее специальное

Место проживания в настоящее время: с. Домодедово Подольского района Московской обл.

Дата записи интервью: 31.03.2024

Беседу проводил Сыскин Марк Валерьевич, студент магистратуры Перервинской духовной семинарии.

Татьяна Николаевна, расскажите, пожалуйста, о своём детстве.

Я родилась в деревне Федюково в 1938 году. Отучилась и всю свою трудовую жизнь отработала в структурах общепита. Отец был слесарем лекальщиком, всю жизнь работал. Мать была домохозяйкой. Семь человек детей. Имели свой частный домик в деревне Федюково, небольшой огородик, иногда бывала корова.

Приходилось яйца сдавать и даже шкуру от коровы, и называлось это контрактацией. Потом, когда Маленков пришёл, он отменил это, и все такие радостные были! Я это помню прекрасно.

Всё было, и голод был. Голод был настоящий после войны. Я же в послевоенное время жила. И даже были такие нехорошие люди, которые назывались сексотами[1], они же и управляли как бы невидимо. Вот, допустим, дети пошли на поле после сбора урожая, чтобы картошку, которая там осталась, или капусту собрать. Они не давали даже собирать оставшееся с колхозного поля. Я помню одного такого, Николая Семёновича, я потом его встретила и сказала: «Ну что, жалко тебе было того, что в земле там гниёт?» А он ответил: «Это тебе приснилось», и пошёл дальше. Вот такие вещи были. Очень бедно жили. Выживали.

Нас было пять братьев и две сестры, все прожили по 80 лет и более. Пост [голод послевоенный] пошёл нам на пользу [Смеётся]. Страшно рассказывать. Представляете, утром просыпаешься, встаёшь и не спрашиваешь мать про завтрак. Ты знаешь, что там ничего нету. Идёшь и ешь цветы акации, которые вместо изгороди были. Мне очень жалко липу, которую я съела. Мы не дали ей расти, все почки съедали. На поляну бегали, клубничку дикую собирали, всё, что можно было съесть. Сейчас уже нет там такого, всё застроено гаражами, большими домами, складами.

А зимой чем питались?

На зиму картошкой запасались, на огороде картошка росла, её власти не отнимали. В хозяйстве были курочки. Сам участок небольшой был. Папа работал, жили за его счёт и за счёт кое-какого хозяйства, что-то ещё сами находили. Дикие травы все в ход шли, в еду обязательно, всё то, что к борщевикам относится. Тогда натуральные сладкие травы росли, это вот наше питание было. Были люди, которые лучше жили, у кого было по несколько работающих взрослых людей в семье, они могли питаться лучше. А таким, как мы, нужно было ждать, пока дети подрастут.

Ваши родители были верующими?

Мама не выпускала из уст своих Николая Угодника, Царицу Небесную и «Господи, Иисусе Христе…». Но церкви у нас рядом не было, она была километра за три-четыре, мне кажется. И когда наступала Пасха, мама обязательно пекла куличи. Всё равно, значит, где-то она экономила. Я помню, как она мне два кулича на тарелках давала в руки нести освящать. Представляете себе, я, некормленый человек, в руках их несла, весь этот путь проходила. Я даже удивляюсь сейчас. Я должна была их нести освящать. Я помню, как это было страшно и тяжело, не дай Бог упадёт это куда-то, там речка была, две линии железной дороги. Представляете? Ужас! Мама была верующая, но в храм не могла часто ходить пешком в такую даль.

Бабушка ходила обязательно. Она отдельно жила, в другом доме, а дед с нами, какой-то у них междусобойчик не удался. Дед неверующий был. А бабушка всегда в храм ходила. Мы под её девизом все молились. Ну мама-то была так воспитана с детства. Она жила со своей бабушкой, а её мама из сельской местности, только с другой стороны Москвы. Она в Москву удрала с дедушкой, там родились ещё дети, и она маму мою взяла только в шестнадцать лет, мама была просто ребёнок ещё, а бабушка решила замуж её выдать. Мама удрала на Красную Пресню к тётке своей, к дедушкиной сестре, которая была замужем за нэпманом[2], за немцем. Фридрих его звали, она его заставила окреститься и вышла за него замуж. Там был у них как бы приют, я всегда могла из школы к ним зайти на Красную Пресню, супу поесть. Это прямо рядом с зоопарком. А в школу я ездила на поезде в Расторгуево с четвёртого класса. Помню, как догоняла паровоз, запрыгивала на ступеньки и ехала. А до этого школа была не так далеко, но тоже через железную дорогу. Всё было очень тяжело, с боем.

А отец верующий был?

Отец, в принципе, верующий был. Я говорю «в принципе», потому что сужу по его жизни. Когда он умер, то на похороны пришло очень много молодёжи не с нашей деревни. Я у мамы спрашивала, кто это, она отвечала, что это те люди, которым отец помогал устроиться на работу. Очень много людей было! Он много добра делал, поэтому я считаю, что он верующий был. Но когда ему было в церковь-то ходить? Он в войну работал со Шпитальным[3], «катюши» делали в подземелье где-то. С Королёвым[4] работал. И представьте, с разных заводов молодые люди приезжают и около гроба с ним прощаются. У меня эта картина в памяти осталась.

Когда Вас крестили?

Крестила мама всегда в деревне всех. Родит, позовёт ещё тех, у кого дети тоже родились, и вместе пригласят священника. Он приходил и крестил всех прямо в одной ванне. Воды-то нету, это надо на колодец бежать далеко. Таким образом и крестили в деревне. Так крестили и меня, и всех моих братьев, и сестру. И это тайно было. Бабы переговаривались между собой: «Ты будешь Федьку крестить? Ты будешь Вовку крестить?» Тайком между собой договаривались, кто будет креститься, а потом тайком со священником. И это слава Богу, что случайно она не заходила в дом к сексоту, он рядом жил. Откуда тогда могли знать, что он сексот, осведомитель? Но у них дети уже взрослые были, потому мать к ним не заходила.

Вот из-за таких, как он, исчезла моя родственница, Надежда Сизова. Она в Никольском храме в Домодедово за свечным ящиком стояла, деньги принимала и батюшке отдавала потом. Вот этого хватило, чтобы её забрали. В деревне осведомителей было несколько, и видимо, кто-то оклеветал её, накатал фальшивый донос. Так она и исчезла. Сексоты же должны были отчитываться за свою работу. Это бывало. Ведь расстреливали даже по ложным доносам, некому было доказать, что она ничего этого не могла делать. Это произошло в 1930-е годы, как раз, когда гонения были. Надо же было кого-то сдать. А кого тут сдавать? Все голы, как соколы. Вот которая в храме работала, ту и прихватили. Сизовых в деревне много было, 7 домов. Говорят, что они все происходят от Кузьмы Сизова, который был богатым крестьянином, меценатом. Он и школу построил, и трапезную.

Были ли у Ваших родителей дома иконы, молитвословы, может, книги богослужебные, Писание?

Дома не было духовной литературы никакой вообще, ничего не было. Это нельзя было достать никаким образом. А икона была обязательно. Но обязательно в каждом доме был портрет Сталина. Когда мама повесила его, то отец, увидев, сказал: «Черноносого повесила»? Она ему: «Молчи, сейчас всех гребут!» А я-то не знаю, о чём речь. Это послевоенное время было. Таким образом мама пыталась отца уберечь, ведь кормилец, столько детей! Что бы она одна делала?

А потом не знаю, сколько прошло времени, она сожгла его партбилет. И только чудо Божие, заступничество Николая Угодника спасло отца. Все ему усердно молились. Отца Николаем звали. Было разбирательство по этому поводу, кто-то заступился за него, с завода его не выгнали. Помню, как нас, детей, прятали, меня отвезли на хутор. Тогда ведь ссылали целыми семьями. Было такое. Я знала лично человека, который был на Камчатке, они были высланы туда. Это друг моих детей. Он настолько был мал ещё, что когда оттуда приехал, говорил: «Я ничего не умею, только чистить рыбу». Он там был тоже приобщён к рыбной ловле.

Отца на всех заводах знали. Он безобидный человек был, я не знаю, чтобы он когда-то поругался с кем-то, не помню такого совершенно.

А мама была такая… Вот, например, пришла в село ватага – семья, которая кочует. Разговаривают по-русски. Никто их не пускает в деревне, и они под деревом устраиваются спать. Прямо посередине деревни огромная ветла. Начинается дождик. А мама не спит, встаёт ночью и приводит их всех. Они же голодные, их же надо покормить чем-то. А чем у нас кормить? Они у нас украли последние хлебные карточки. И мы тогда липой питались. Это послевоенное время было.

А воспоминания о войне у Вас остались?

Помню, подошли немцы к Подольску, должны были бомбить, и надо было всем бежать в убежище. А у нас никакого убежища не было. Мама вырыла ямку на углу дома, представляете? Колышки прицепила, одеяло натянула, нас всех туда запихнула, и сама туда влезла. Вот такая жизнь была. Тут не было ни шоссе, ничего, просто деревня.

Вы помните из детства, как Ваша мама молилась?

Мама никаких молитв не знала, это неоткуда взять было. Она молилась, как могла: «Господи помилуй», «Царица Небесная». Моет ребёнка, поливает из кружечки и причитает: «С гуся вода, а с моего ангела худоба». Вот и все молитвы. Практически это были просто постоянные обращения к Николаю Угоднику, к Царице Небесной. Книг не было никаких.

Расскажите, пожалуйста, как Вы начали в церковь ходить? При каких обстоятельствах это было? С чего всё началось?

Вера у меня была всегда. Раз всё время обращались к Николаю Угоднику, значит, так надо. Царицу Небесную как можно по-другому представить? Самое чистое, что есть на Земле. А уж Евангелие когда прочтут, я уж не знаю, как можно не верить.

А в храм Вы в детстве ходили кроме, как куличи освящать?

Да, на большие праздники обязательно.

А в таинствах участвовали?

Да, изредка. Мы ведь работали, представляете? Тогда не было даже воды под рукой. Это надо было с двумя вёдрами идти на колонку, принести и беречь их. А полоскать в любой мороз на прорубь ходили. Вот, какая жизнь была. Страшно трудно было.

А мама тоже в храм ходила по большим праздникам?

Мама – нет. Только бабушка. Мама не могла от детей никуда уйти. Об этом не было речи.

Были ли среди Ваших знакомых те, кто тоже в храм ходил? Может, одноклассники по школе?

Не знаю, это как-то не выпячивалось никогда…

Как вообще в школе относились к верующим? Вам запомнилось что-то?

В школе учителя были старой закалки. Они все были, наверное, верующими, я так понимаю.

То есть, Вы не чувствовали давления?

Нет, я этого ничего не чувствовала. Это была вторая половина 1940-х, начало 1950-х годов.

Помню, было мне около 16 лет, я в техникуме училась, прихожу с учёбы, а у тётки матери, дедовой сестры, открыто Евангелие громадное, она сидит, читает и плачет. Я подхожу, а там: «…Есром родил Арама; Арам родил Аминадава; Аминадав родил Наассона…». Я думаю, что же тут плакать-то? И потом только, через 50 лет я поняла, о чём она плачет. Еврей помнит свой род, прочтёт – и помянет всех, а мы не знаем даже своего прадеда. Вот, что она плачет, что её никто не помянет! Но я, слава Богу, это усекла и поминаю её каждодневно в молитве. И всех своих, 150 человек у меня по памяти за упокой[5], потому что никто больше их не помянет. А в роду у меня не святые люди, там было всякое, нужно за всех молиться, Господь Сам знает, кому чего, твоя молитва прилепится, к кому Он хочет. Он по благодати Своей сделает.

В 1959 году я переехала в Домодедово, когда вышла замуж. Я видела церковь в Домодедово издалека, ещё от дома в своей деревне. Расположена она на горе, и её видно было с окружающих мест. А мы жили в низком месте. И всегда в хорошую погоду, когда облачности не было, мы эту церковь видели. Оказалось, что это Домодедово. Я потом поняла, что я приехала к этой церкви, на которую мы всё время смотрели.

Я всегда боялась Бога. Помню, как с работы пришла после ночной смены, стирала бельё в ледяной воде и услышала колокольный звон. Это праздник был! А я в праздник стала стирать! И я сразу бросила. Вот из таких мельчайших «камушков» и складывалась вера.

А в храм ходили с какой периодичностью?

По большим праздникам. Потому что работа была тяжёлая, ответственная, ночные смены в аэропорту Домодедово.

Были чудеса даже. Разболелся зуб страшно под коронкой. А мне на следующий день обслуживать депутатов Верховного Совета в специальной комнате. Она называлась «депутатская комната», там КГБ на чеку. Там по-домашнему жарилась яичница, курица разогревалась, но всё это было под прямым контролем спецслужб. Времени залечить зуб не было, мне завтра выходить. А я должна была, если заболею, заранее предупредить, чтобы человека нашли на замену, чтобы он проверку КГБ прошёл. Я поехала в магазин на Ямской, на бывший ям, где раньше лошади были. А в этом магазине батюшка, который восстанавливал церковь рядом, Ямскую[6], поставил какую-то «келейку», там продавались такие красивые вещи! Мы разговорились с продавщицей, я сказала, что зуб болит, и она дала мне акафист Ксении Петербургской и говорит: «Вот, прочтите, и будет всё в порядке!» Я прочитала, как могла, а потом уснула. Сама не понимала, как могла уснуть с такой болью. А когда проснулась, то почувствовала какой-то предмет во рту, зуб не болел. Трогаю его – всё снято. Это оказывается, выкройка с коронки, которая чудесным образом была снята с зуба и развёрнута в форме креста. Я её потом хранила, да муж выбросил. А зуб перестал болеть. Это было ещё до 1970 года. А священник этот, который восстанавливал разрушенную церковь, – отец Валерий Ларичев. Я к нему ходила после туда. Он жив ещё, и зовут его теперь отец Варнава (Ларичев)[7].

Расскажите, пожалуйста, что Вы помните о жизни прихода в селе Домодедово?

Я приехала в Домодедово в 1959 году и жила недалеко от храма свт. Николая. Священник здесь тогда был приезжающий из Москвы. Причём не сразу-то ему и церковь открывали. Была такая старостиха у нас лихая, ключи от храма были у неё, все говорили, что она грабит церковь и покупает машины. Машина – редкость была. Все рты разевали, даже когда грузовая машина проедет. Ни у кого машины не было, даже понятия такого не было в то время, а она двоим своим сыновьям машины купила, и они плохо кончили, на этих же машинах и разбились.

И вот батюшка сидел и мирно ждал, пока она храм откроет. Я не знаю, почему, но он приходил именно к нам домой, может, потому что у нас калитка всегда была нараспашку. Свекровь моя очень верующая была, не было воскресенья, чтобы она не пошла в храм. Она сразу грела чай. Ему же надо было хотя бы посидеть после дороги. Он каждый раз на поезде ехал, и я подозреваю, что пешком шёл 4 километра или 5 от станции Ленинской. Машины-то изредка ездили, а мы, которые работали, или пешком шли, или на попутке ехали, и не в кабине даже, а в кузове.

А батюшка, когда у вас сидел, о чём рассказывал?

Он был очень молчаливый человек, не разговорчивый. Его понять тоже можно, ведь каждое твоё слово могут записать. Может, ты сидишь у сексота. А сексот ведь и был рядом, по соседству. Лишнее слово нельзя было говорить! Это был ужас.

Да… Как же мы сейчас хорошо живём!

Вот! Вот это прямо напишите: «Как же мы сейчас хорошо живём»!

Напишу.

И вот батюшка у нас сидел, пока старостиха не придёт. А она не спешила, она считала, что она главная в храме. Говорили ей, чтобы она храм открывала, шли к ней, говорили: «Там батюшка уже приехал». А она отвечала: «Я иду, не ваше дело!» Этот батюшка был временный, его направляли сюда послужить, потому что люди требовали. Положение было тяжёлое. А когда назначили сюда другого священника, отца Анатолия Сёмкина[8], он боем завоёвывал эту церковь буквально, он эту старостиху вышибал из храма, и все верующие старались ему помочь это сделать. Это была война. Свекровь моя, Царствие ей Небесное, была в ужасе, говорила: «Надо же, как приходится отвоёвывать церковь!» Это её источник дохода был, поэтому она так боролась за это место, просто держалась зубами. Она никак не хотела уходить, ключи не отдавала. Ну прямо война была. И отец Анатолий Сёмкин её официально упразднил.

А помните, какой хор был?

Хор приходил издалёка. Они стояли на парапете из дерева, из досок, хор был поднят на высоту человеческого роста. Клирос был всегда полный, пели неплохо. В основном пели женщины, мужчины тоже были, старики. Это всё были пожилые люди, в составе клироса я молодёжи не помню.

Скажите, пожалуйста, после назначения отца Анатолия как изменилась жизнь на приходе?

Отец Анатолий сделал трапезную для людей доступной, он был настолько добр к людям, старался подкормить. Такой был человек. Праздники пытался справлять вместе со всеми, после службы стол накрывали. Он весёлый был, простой, деревенский: «Манька, ты будешь это есть? А, нет, Манька завязала». [Смеётся]. На праздники приходило много людей, много.

Здесь проблемы были с дорогой. Дороги-то не было настоящей, трактором проложили, камней в колдобинах накидали… Трудно было сюда добраться. Проходили машины иногда, но это была такая редкость! Было дело, даже пешком ходили до Москвы!

А как к Вам относились на работе? Там знали, что Вы в храм ходите?

На работе, в аэропорту, как-то получалось так, что я всегда разговаривала с теми людьми, которые веруют. Почему-то ко мне подходили люди верующие. Я вот только сейчас это заметила.

То есть, окружение было верующее. А Ваши начальники ничего не говорили против того, что Вы в храм ходите?

Ну это не оглашалось, и их, наверное, не шибко интересовало даже. Когда я устроилась туда, меня в комнату одну вызывали, она «тридцатка» называлась. Сидел там очень пожилой человек, КГБ-шник, и вот он меня на лояльность проверял. Я всё, что знала, ему сказала, и я ему подошла почему-то. Он понял, что я из деревни, говорит: «А, деревенская! Ладно, мы её воспитаем».

Прихожане разных возрастов приходили по большим праздникам?

Да.

А молодёжь ходила в храм?

На Пасху молодёжь ходила, за оградой толпилась, я знаю, что в толпе они были, разговаривали громко. Но зачем приходили, это не известно. Молодёжь старались не пускать в храм: «Нечего тут делать».

А ремонт в храме проводился?

Мелкие ремонты были. Налоги были большие. Про это говорили в народе: «Где деньги-то взять? Вот столько-то тысяч ему поставили, Господи, где он деньги такие возьмёт?» Но отец Анатолий Сёмкин отдавал всё, лишь бы только храм не закрылся. Он был настоящий христианин.

А как часто отец Анатолий служил?

Он в храме часто был, как служил, не помню, но в храме часто был. Была история, когда ему пытались вменить дачу взятки архитектору за разрешение на ремонт храма. В народе по этому поводу говорили: «Откуда ему взять деньги на эту взятку? Откуда? Колхозник принесёт ему деньги? С чего?» Когда в колхозе работали, человек не мог ходить в храм. Ему некогда было даже свой огород обработать. Те, которые работали в колхозе, не надеялись на колхоз, всё сажали. И если огород зарастал, сорняк как тайга стоял, уже невозможно было не полоть, то люди выпрашивали. Заболеют – и под свою же болезнь шли, чтобы получить бюллетень. Когда полоть? Ты выйдешь на огород, а сексот рядом живёт или какая-то простушка, которая скажет: «Маньке вот можно огород полоть, а мне нельзя!» Я не знаю, может быть, даже в воскресенье работали в колхозе.

В колхозе никому не платили, за трудодни, за палочки работали. За них давали картошку, капусту, брюкву, которая у тебя же на огороде растёт. Я не помню, чтобы деньги кому-то давали. Вот дочери моей тётки, моей двоюродной сестре, не давали паспорт в 16 лет. Она хотела в институт поступить на врача, хотела учиться, но ей паспорт не давали: «Работай в колхозе!» Тётка ходила к правительству, чтобы выбить паспорт, дошла до Кремля, чтобы доказать, что она вдова воина. Так приходилось выживать.

А Вы заметили какие-нибудь изменения в жизни прихода после ухода Н.С. Хрущёва с поста генсека?

Слава Тебе, Господи, что ушёл! Болтовня Хрущёва, что он покажет последнего попа – вот это было в народе у всех на языке.

[1] «Сексот» — сокращение от «секретный сотрудник». Понятие возникло в 1920-х годах в контексте работы органов государственной безопасности СССР. Термин приобрёл пренебрежительный оттенок, и его стали использовать в отношении доносчиков.

[2] Нэпманы – разговорное название предпринимателей в период Новой экономической политики (НЭПа) в СССР (1921–1931). 

[3] Борис Гавриилович Шпитальный (1902–1972), советский оружейный конструктор, разработчик стрелкового и авиационного оружия.

[4] Сергей Павлович Королёв (1906-1966), советский учёный, конструктор ракетно-космических систем, один из основателей практической космонавтики.

[5] Сизова Татьяна Николаевна практически потеряла на данный момент зрение и читать уже не в состоянии, потому поминать родственников она может только по памяти.

[6] Храм во имя святых мучеников Флора и Лавра в селе Ям Домодедовского района Московской области.

[7] Схиигумен Варнава (Ларичев), духовник Подольской епархии, почётный настоятель храма святых мучеников Флора и Лавра в селе Ям Домодедовского района. Родился 14 декабря 1938 года. 

[8] Протоиерей Анатолий Сёмкин (1926–1994), настоятель церкви Святителя Николая Чудотворца в селе Домодедово в течение 34 лет (с 1960 по 1994 год).