ФИО: Узлова Лидия Ивановна

Год рождения: 1941

Место рождения и возрастания: п. Дергачи Саратовской обл.

Социальное происхождение: из семьи рабочего и служащей

Образование: среднее

Место проживания в настоящее время: г. Саратов

Дата записи интервью: 21.04.2026

Беседу проводил иерей Борис Бурлаков, помощник проректора по воспитательной работе, помощник ректора по развитию дополнительного образования, преподаватель Саратовской духовной семинарии.

Расскажите, пожалуйста, о Вашей семье, детстве и юности. Были ли Ваши родители или другие члены семьи верующими?

Родилась я по документам в Саратовской области, в Дергачевском районе, на станции Демьяс, деревня такая была. Храмов там не было никаких. Бабушка была верующей. Про маму не могу сказать, что она была верующей в молодости — ей просто некогда было: семья большая. Маму я видела очень редко, она всё время трудилась, снабжала семью. Я росла с бабушкой и тётей А бабушка была верующим человеком. Она запрещала нам петь весёлые песни в пост, говорила: «Прекратите, идёт пост, никаких не должно быть песен». Мы детьми были. У меня была тётя — бабушкина дочка, всего на год меня старше, мы с ней росли как сёстры, вместе бегали.

Нас крестили общим порядком: всех детей, кого хотели крестить в деревне, собрали в одном дворе и покрестили. Подрезали волоски, надели крестики нам. Мне тогда было лет шесть-семь. Это было очень таинственно и вместе с тем радостно. Бабушка часто говорила: «Не шалите, не говорите плохих слов — это грех». Потом мы стали подрастать, кино какое-то идёт в клубе, она спрашивала: «Какое там кино? Нет, это вам рано смотреть, вы ещё молодые». Не любила, когда мы ходили с распущенными волосами, ругалась: «Приведите себя в порядок, Бог на вас смотрит». Я знаю, что она очень верующая была. У неё иконочка была за шторочкой у кровати, а рядом на открытом месте висел портрет Калинина, «всероссийского старосты». Во это я тоже запомнила. Так и жили.

Потом пошли в школу там же, в Демьясе. Мама встретила человека, который прошёл ГУЛАГ. Он десять лет провёл в Архангельской области, вся его родня была репрессирована, и тётка, и родители его – практически все погибли. Ему разрешили жить только в пределах Саратовской области. Там они с мамой встретились и поженились. Приехали к бабушке и забрали меня. Мы жили сначала на станции Безымянка[1], потом постепенно добрались до Красноармейска. Отчим работал водителем, но сам был из дворянской семьи. Очень образованный, грамотный, много рассказывал интересного. Он учил нас с тётей и дядей (он на три года старше меня) читать, и сам читал интересную литературу. У нас карты висели, он показывал по картам, как попасть из одного государства в другое. Развивал нас. Когда мы уже были в Красноармейске, вдруг нашлась его выжившая в ГУЛАГе тётя. Она по всему Союзу искала своих родственников и нашла только моего отчима. Пришёл к власти Хрущёв, началось развенчивание Сталина, говорили, что он очень много народа погубил, что в лагерях очень много народа было, всех репрессированных реабилитировали и дали им возможность вернуться на свою родину. И тётя отчима пригласила его к себе в Ленинград. Он приехал и стал там искать своего сына Колю – и нашёл его. Он учился в железнодорожном институте. Первая жена отчима была дочерью священника, их семью, конечно, тоже уничтожили. Тётя его собрала документы, подала на реабилитацию и жильё. Этот период очень быстро проходил, и где-то через год он смог получить жилплощадь. Так наша семья перебралась в Пушкин, под Ленинградом. Там тоже не было ни одного действующего храма. Но сын отчима Коля нас посещал. Он был верующим, хотя страдал слабостью — выпивал. Когда болел, говорил мне и сестре Тане: «Молитесь за меня. Не будете молиться — и я за вас на том свете молиться не стану». Жизнь его трагически оборвалась.

Когда и как Вы крестили Вашего сына?

Сына крестили в 1969 году, когда ему было два года. Мы тогда приехали с Дальнего Востока, в Амурской области климатические условия суровые были, он болел часто, мы решили его крестить. Я к маме приехала в Пушкин, там тогда все храмы были разрушены. Муж уехал на учёбу в Белоруссию, Я устроилась работать временно, а мама с мальчиком сидела. И так получилось, что я познакомилась с женщиной с Вырицы[2], мы с ней разговорились, я говорю: «У меня что-то опять ребёнок затемпературил, слабенький такой, климат дальневосточный не подходит ему». Она говорит: «А крещёный мальчик-то?» Я говорю: «Нет». – «А ты покрести». Я говорю: «Вы знаете, надо, чтобы муж был, во-первых, а во-вторых, нам запрещено всё это». Она говорит: «И знать никто не будет. Приезжайте в Вырицу, покрестите ребёночка». Я дождалась, когда муж приехал с учений из Белоруссии, и мы поехали. Вырица нас поразила: сосны, красивые старинные особняки, замечательный храм – просто глаз не отвести! Крестили после службы. Крестильня находилась в церковном домике, где через перегородку жил батюшка с семьёй. Муж присутствовал, а меня внутрь не допустили, я стояла на крылечке. Всё сделали, как положено. Крёстного у нас не было, и им стал прихожанин, помогавший батюшке по хозяйству, но мы потом связь с ним потеряли, потому что служба такая, мы уехали, и всё забылось. Жили без храма, без особой веры, но всё равно, когда дети болели, взывали: «Господи, помоги!»

А как Вы сами пришли к вере уже осознанно?

Переломным стал 1989 год, когда умерла мама. У неё был рак лёгких, она умерла внезапно. Я приехала за три дня до её кончины. Не знаю, почему я не вызвала батюшку, я всё время себя ругаю. Всё-таки какая-то была ниточка, мы знали, что человек умирает, времени у меня было три дня… Видимо, состояние души было ещё не то, не пришло время поверить. Маму мы отпевали в Никольском соборе в Ленинграде. Похоронили в Пушкине. Мы считали, что всё хорошо сделали, больше ничего не нужно. И тут на меня навалилась такая тоска, что я не знала, куда себя деть и бежала в храм. Первые девять дней мы всё время проводили в полуразрушенной церкви в Пушкине: там висела сетка, чтобы кирпичи не падали на головы, даже алтарная часть была не обустроена. Мы ходили туда на службу и постоянно поминали маму. Потом мы приехали в Белоруссию, я вышла на работу, но утрата была для меня жуткая, тоска забирала. Я стала бегать в храм окольными путями, чтобы не видели, потому что на центральной улице находился особый отдел. Я ходила кружными путями через овраги. Муж не ходил, он всё время был на службе. А я приду на службу, стою и плачу. Подходит бабуля и говорит: «Что ты сколько ходишь уже, я наблюдаю, всё плачешь и плачешь?» Я говорю: «Маму похоронила». Она сказала: «Молиться надо. Читай “Отче наш”». А я и «Отче наш» не знала. Когда я в последний раз ехала к маме, сердце-то что-то чувствовало, и я восемнадцать часов пока ехала читала «Отче наш» по листочку. Всю дорогу читала. И вот бабушка мне сказала, я стала читать «Отче наш», выхожу из храма — мне так легко, хорошо! Как камень, гнёт сошёл с груди! Прихожу домой, легко мне, три дня проходит – опять тяжело, я опять бегу в храм.

Под Сретение Господне я увидела сон. Мама в декабре умерла, чуть больше 40 дней прошло. Вижу, будто мы с сестрой в воскресный день в маминой квартирке лежим на диване, вдруг открывается дверь и входят мама с бабушкой — молодые, красивые, нарядные. Ложатся с нами рядом. Я спрашиваю маму: «Мама, где лучше?» Она отвечает: «Там, дочка, лучше». А потом говорит: «Я завтра иду к самому главному Судье» — и показывает пальцем в небо. Я вдруг понимаю, что они мёртвые, и кладу на них крестное знамение. Они исчезли. Я прибежала на работу, всё рассказала старшей сестре и плачу. Она говорит: «Иди в храм». Я пошла в храм, постояла службу, подошла к батюшке и всё ему рассказала. Он говорит: «Ну, во-первых, они приходили напомнить Вам, что сейчас начинается пост – времени поминовения усопших. Они Вам об этом напомнили. А остальное уже что увидели – то увидели. Ходите и молитесь». Я говорю: «Меня тоска одолевает». – «Молитесь ходите, это пройдёт. Это Вас бес искушает. Если будете ходить в храм, всё у Вас нормализуется». Так мы начали по-настоящему воцерковляться. Сестра — в Питере, а я — в Белоруссии. Это 1989 год был.

Куда Вы переехали позже, и как продолжалась Ваша церковная жизнь?

Муж окончил службу, мы уехали из Белоруссии. В большие города офицеров не брали, и нам разрешили поселиться только в рабочем посёлке на 125-м километре, куда в советское время выселяли алкоголиков и преступников. Муж строил стекольный завод, получил квартиру. Мы стали ездить в Вырицу, в Пушкин, постоянно ходили в храмы. Сестра часто привозила к нам батюшек — тогда с Украины шёл большой поток священников, она их принимала и, когда я болела, привозила меня причащать.

Потом Павлу Павловичу[3] потребовалась операция на сердце, и старший сын забрал нас в Москву. Это был 2008 год. Сын к тому времени окончил Суворовское училище, отслужил 25 лет и получил квартиру. В Москве открылся храм Серафима Саровского, в бывшем офицерском общежитии[4]. Мы с первых дней стали туда ходить. Там прислуживали две бабули. Одна из них прошла через многие испытания и не предавала Господа Бога, несмотря ни на какой строй. Она была с одной ногой, на протезе, поднималась еле-еле. А муж в Вырице в храме уже в пономарке помогал. Он увидел, как ей трудно, подошёл к батюшке и говорит: «Батюшка, благословите, может, я помогу Вам чем-то?» А мужчин мало было. Батюшка говорит: «Да, конечно, мне нужны такие люди!» И вот так наша жизнь пошла. Работали мы вместе. Я тоже не чуралась никакой работы: предложила убираться в храме. Это был район военнослужащих, и там жили такие же, как я жёны офицеров. Я собрала из них коллектив, мы убирали храм с любовью, каждую неделю у нас всё блестело. Батюшка очень радовался. Мы пели, ходили на кружки. Это было самое счастливое время. С батюшкой из Москвы и с вырицким священником мы до сих пор поддерживаем связь, молимся друг за друга.

Приходилось ли Вам сталкиваться с давлением власти или общества из-за веры? Может быть, в школе, на работе?

В школе все поголовно были пионерами. Надевали галстуки на всех. А вот когда мы переехали в Питер, я работала в воинской части, занималась секретной документацией на аэродроме. Была комсомолкой. Однажды на собрании я выступила насчёт неуплаты членских взносов, и меня избрали секретарём комитета комсомола. Поначалу я восприняла это нормально: мы проводили чтение книг. Но потом душа воспротивилась. На вечера и выезды на природу я ходить перестала — мне это было не нужно. У меня болела мама, маленькая сестрёнка была на руках. Я ходила с ней в самодеятельность, она пела «Пусть всегда будет солнце». А комсомольская работа меня душила. Партийный секретарь на меня постоянно давил: «Подавай заявление в партию». Я отвечала, что не доросла. На каждом собрании — обработка. Тогда я просто сложила с себя полномочия, перестала проводить заседания. Меня переизбрали – и отстали. Так я не пошла в партию. Сближение с Богом пошло уже совсем другим путём.

Последний вопрос. Знали ли Вы о положении Церкви в СССР, о гонениях, о том, что людей сажали, а храмы разрушали?

О репрессиях мы знали через историю отчима, прошедшего ГУЛАГ. А то, что разрушают храмы, мы видели везде. Когда приехали в Козельск, видели, что все храмы разрушены. Сейчас они восстановлены. Там была Оптина пустынь, мы всей семьёй сделали туда прогулку. Там была мерзость запустения: всё развалено, разрушено, кругом хулиганские надписи. Святой источник через дорогу был просто завален мусором с горкой. Местная жительница нам его и показала. Могилы были сровнены с землёй, памятники повалены. Всё в плачевном состоянии. Когда мы уже оттуда уехали на Камчатку, началось восстановление. Мы очень жалели, что не застали его. Сейчас здоровье уже не позволяет ездить — оба ходим с палочками. Такая вот судьба и жизнь.

[1] Официальное название – станция Безымянная. Расположена в с. Безымянное Энгельсского района.

[2] Вырица — посёлок городского типа в Гатчинском муниципальном округе Ленинградской области, бывший административный центр Вырицкого городского поселения.

[3] Узлов Павел Павлович, муж респондентки.

[4] Храм прп. Серафима Саровского в Кунцеве.