ФИО, сан: игумения Екатерина (Гаева)

Год рождения: 1963

Место рождения и возрастания: Город Катта-курган Самаркандской обл. Республика Узбекистан

Социальное происхождение: из семьи военнослужащего

Образование: высшее

Место проживания в настоящее время: Казанский женский монастырь, г Ярославля.

Дата записи интервью: 03.02.2026

Беседу проводил иерей Дионисий Цыбуляк, старший тьютор, ассистент кафедры богословия и церковной истории Ярославской духовной семинарии.

Матушка благословите, расскажите пожалуйста, о Вашей семье, детстве и юности. Были ли Ваши родители (или другие члены семьи) верующими? 

Я родилась в Узбекистане в семье военного. Верующей в нашей семье была бабушка, она к нам иногда приезжала. Поскольку мой отец был военным, то ни о храме, ни о Церкви, ни о Боге дома не говорили во избежание неприятностей. О вере вообще не говорили, потому что это наказывалось. Моя бабушка очень переживала, что не было возможности меня покрестить в Узбекистане. Мы даже не знали, существовал ли там храм. Сейчас там построен храм в честь князя Владимира.

Для понимания обстоятельств, в которых существовали тогда верующие, я расскажу случай, который произошёл со мной в детстве. Среди детей ходили разные байки, рассказы, в том числе на религиозные темы, сути которых они не понимали. И я рассказала ребятам про Распятие. Сама не понимала, что говорила. А один мальчик рассказал об этом своей маме, которая потом пришла разбираться с моей бабушкой. Бабушка плакала, говорила: «Да я вообще ничего не говорю. Никогда не смею говорить, а тут такая напраслина». Она очень переживала по этому поводу, и я запомнила, что верующие были гонимы. Такие отношения были между людьми.

Несмотря на то, что я была воспитана в советской семье, состояла в комсомоле, была октябрёнком и пионером, с течением времени поняла, что вера в Бога всегда теплилась в моём сердце.

Однажды мне приснился сон. Я во сне играла с девочкой в беседке. Я её в первый раз видела, но мне было интересно с ней играть. Вдруг я посмотрела на небо и увидела, что огромный Человек восседает в красивых, богатых одеждах и медленно плывёт. Трон как облако, но это трон. – «Бог! Бог!» – всем кричу. Все разбежались, а я на Него смотрю, мне хочется смотреть на Него и хочется, чтобы и Он на меня посмотрел. Я проснулась от радости. И в тот же день вышла во двор и увидела там ту девочку, которая мне приснилась. Я её впервые видела, и мы с ней очень весело поиграли. Я даже посмотрела на небо: нет ли там Того, Кого я видела во сне — Бога?! Это, возможно, и стало залогом веры. Я размышляла так: если я увидела эту девочку реально, значит так же реально и Бог существует. Это очень врезалось в память, и эта подспудная вера в подсознании сохранялась.

Когда мы жили в Белорусии в школьные годы моя подружка тайно ходила на Пасху, на Рождество, не афишируя это. У неё бабушка была верующая.

Хотя я была некрещёная и не собиралась креститься, я поняла, что мне ближе всего православная вера. Это произошло после нашего переезда в Беларусь и посещения католического и православного храмов. Мне больше по душе пришёлся православный. Это как-то на генетическом уровне действовало. Господь таким образом меня воспитывал, вёл Сам.

То, что меня Господь ведёт, я поняла по Ярославлю. Папа выбрал его, потому что он близко расположен к Москве, старинный русский город. Очень красивый. Когда я сюда приехала в первый раз, поразилась. У меня было чувство, будто я всю жизнь тут жила и видела его. В нём тогда ещё не было столько рекламы, машин. Он дышал такой скромностью, простотой, архаичностью! Потом, уже позже, я узнала, что столько святых в городе и святынь.

Для родителей вера была чем-то сокровенным, они ничего не афишировали. Папа говорил, что у него мама была верующая, каждую ночь молилась, даже ночные её молитвы он помнил. Она научила его молитве «Отче наш». Он, хоть и был военным, но всё время повторял её в трудные минуты. Папа говорил, что он молился всё время о моей лучшей участи. Да, вымолил. Я так думаю, потому что лучшей участи не может быть. Конечно, в то время небезопасно было говорить о вере.   Будучи ребёнком, убедилась в этом, когда рассуждала с детьми о Кресте, как уже упоминала. Поражает сам факт, что даже говорить было нельзя!

А когда приехала в Ярославль, поняла, что Церковь всё ещё гонима. Это были 1985 – 1986 годы, перед перестройкой. Я пришла со знакомой соседкой на Пасху в Крестобогородский храм[1]. Вокруг него стояла толпа, а внутрь всех людей не впускали. Только если сколько-то выйдет, то столько же и зайдёт. Видимо, совсем переполнен был храм. И я попала туда такими перебежками: двое вышли, двое зашли. Поразилась, что битком набит храм, даже дышать нечем – такой пар. Подсвечники все в притворе и в приделе были заставлены свечами, негде было поставить свою. И все ходили толпами. Но в сам храм нас не пропустили, потому что там были верующие. Молящиеся спросили: «Вы будете стоять службу до конца?» Мы ответили: «Нет». – «Ну тогда   будьте добры, не мешайте тем, кто молится». Мы из любопытства пришли, а они вот так бережно относились к верующим, чтобы их не беспокоили лишними хождениями. Полностью забитый был храм. Впечатляющее зрелище.

Вы после этого ещё посещали храм?

Да. После этого ходила, но ходила просто так, праздно. А потом, когда в 1988 году умерла бабушка, для меня это стало потрясением, и в голове как-то всё перестроилось, пазлы сложились. Пришло понимание, что человек весь не умирает, что не может быть, чтобы он жил, и от него ничего не осталось. 

Когда и где Вы приняли Таинство Крещения? 

Я крестилась, будучи уже взрослой, в 27 лет, во Владимире. У нас был архитектурный семинар. Мы приехали опыт перенимать у старинного города. Я зашла во Владимирский собор и была потрясена его красотой и величием. Подумала: «Я тут буду креститься». А ещё спросила женщину, которая была за лавочкой: «Могу я поставить свечку за свою умершую бабушку, будучи некрещёной?» Она мне ответила: «Нет, Вы не можете, но можете кого-нибудь попросить». Скажи мне она, что я могу, я бы, может, и не крестилась. Но это было последней точкой, последней каплей. Как это так? Я не могу за свою бабушку помолиться. Ради этого крещусь.

Следующим испытанием стало само крещение. Я думала, что меня будут в соборе крестить (такая «великая» креститься пришла! Смотрите все на неё!) А нас отвели в какую-то каморку под колокольней, где окна маленькие высоко расположены. Я помню маслом покрашенные стены и большой тазик посередине. В то время это считалось нормальным, всё было скромно. Я ожидала, что крестить меня придёт намоленный старец, а пришёл молодой батюшка, заспанный и немножко помятый. Было раннее утро. Мы крестились вдвоём с ещё одной женщиной, которая была во Владимире проездом. 

И вот эту маленькую комнату, и тазик, и этого молодого батюшку нужно было тогда потерпеть. И когда меня крестили, во мне, в моей жизни впервые произошло событие: я почувствовала, что стены растворяются, что нет стен, а есть свет. И это таинство я почувствовала всеми фибрами своей души. Ещё непередаваемое ощущение было, когда миром помазали. Было чувство, что что-то во мне изменилось очень сильно. Потому что для меня, когда я вышла на улицу, всё вокруг было новое: новый воздух, новая земля, новые люди, всё обновлённое, абсолютно свежее. Так как я торопилась на семинар, я не дождалась причастия. Это ощущение очень долго сохранялось в тот день. Потом, как всегда, быт заел, чем-нибудь нагрешила…

Но затем целый год у меня так и не получилось причаститься. Я, во-первых, не понимала, что это такое, и хотела просто соблюсти формальность. Но Господь не допускал такого моего отношения. Я то опоздаю, то просплю, то наемся чего-нибудь, то скажу себе: «Да ладно, в следующий раз». Ну, как бывает, поленюсь. Через год только я причастилась, будучи в Толгском женском монастыре, недавно открывшемся. Я помню, большой фонарь розовый был на колокольне. И всё в розовом свете. Мистическое такое ощущение. Это было на Пасху. Ещё эта Пасха запомнилась тем, что мне подпалили платок. Было много народу.

Итак, я пришла на Пасху причаститься, не будучи подготовленной постом, ничего не понимая. Сёстры мне сказали, что исповеди не будет. – «Какая исповедь? Исповедоваться надо было постом. Сейчас уже поздно». Я в панике: что, никогда не смогу причаститься? Давай рыдать. Ну тут батюшка пришёл, исповедовал. Всё нормально, я успокоилась, причастилась. И тут снова возникло такое необычное чувство свежести, обновлённости, как после крещения. То есть, полнота воцерковления случилась ощутимым образом именно после причастия. Потом мы разговелись – нас всех, кто ещё ждал автобуса, накормили в паломнической трапезной. Она тогда на выходе из монастыря располагалась. Помню первое благословение матушки игумении Варвары (Третьяк). Она ещё так критически сказала: «На что Вас благословить?» Я сказала: «На всё хорошее». Это был 1989 год.

В каком виде предстал перед Вами Толгский монастырь? Что он собой представлял?

Разруха. Помню, что надо было идти по гравию. Фонарь на колокольне остался наверное, со времён колонии, когда-то находившейся в стенах монастыря. Либо специально кем-то был установлен. Мне, в принципе, безразлично было тогда, как монастырь выглядит. Не до красоты. А вот причастие, открытие нового мира – это было важно.

Вы сказали, что очень близки были со своей бабушкой. Были ли у неё дома иконы, молитвословы? Может, какая-то религиозная литература?

Я помню икону преподобного Сергия Радонежского и маленькую икону Святой Троицы или Господа, не помню точно. Маленькие иконы, маленькая книжечка была. Она молилась, конечно, ещё и своими словами.  Ходила в храм. Когда я приезжала к ней в Куйбышев, будучи маленькой, она меня водила в церковь. Сохранилось воспоминание об этом: огромный столб – подсвечник, на котором стояли свечи, и я отражение своё вижу в его золотой металлической ноге. Мне это было интересно. Подсвечник стоял в притворе, а внутрь храма я не пошла. И бабушка не стала меня заставлять. Я помню её объяснения знакомым: «У неё отец военный, поэтому нельзя подвергать опасности семью». 

Дома в семье была общая молитва?

Не было. Но я понимала, что бабушка молится. Она постоянно говорила: «Господи, помилуй! Господи, помоги!» Вот это мне запомнилось.

Приобретали ли Вы самостоятельно религиозную литературу?

Моя первая самостоятельная религиозная литература – журнал «Наука и религия». Я там прочитала про Серафима Саровского. Большая статья. Это было после моего крещения. И подружка, тоже только обретая веру, спросила: «А объясни мне, что такое стяжать дух мирен?» Я своими словами стала рассуждать, но совершенно неубедительно. Она всё равно осталась с этим вопросом. Читала я потом, ещё будучи в миру, Добротолюбие где-то три тома, а остальное уже в монастыре.

Когда я крестилась, у меня не было книг, по которым можно было молиться. В то время я часто ездила в Москву к родственникам и там паломничала по-своему, часто бывая в монастырях, в храмах. Ходила, смотрела там архитектуру. И вот зашла я в Новодевичий, тогда только-только открывшийся, и купила там первый молитвослов с Псалтирью на русском языке – чёрная такая тоненькая книжечка. Села на лавочку, открыла её и поняла, что это то, чего мне не хватало всю жизнь. Я не понимала половины слов, но мне очень по сердцу было это чтение, по душе.

Так пришло ясное понимание призрачности идеи коммунизма. Ведь коммунисты хотели построить рай на земле без Бога, эту идею все подпитывали и воспитывали в людях. Но когда развенчали тот факт, что как таковой основы идеи нет, всё посыпалось. Интересный момент хочу отметить. Когда я училась в институте, у нас преподавательница научного коммунизма сказала такую фразу: «Поступайте с людьми так, как хотели бы, чтобы с вами поступали». Я подумала: «О, какая умная тётенька! Здорово!» Это она просто, оказывается, сказала слова, которые я позже прочитала в Евангелии. Она не могла сказать, что это из Евангелия. Они переиначили заповеди и всё подстроили под себя.

В Ваши юношеские или студенческие годы чувствовалась антирелигиозная пропаганда?

Это было время, я бы сказала, застойное. Потому что всё делалось для галочки: комплексные планы, заполнение комсомольских собраний. И я очень скорбела, потому что хотела, чтобы все пылали идеей. А всем было уже не до того, но тихой сапой, на мягких лапах нас убеждали в том, что надо быть современным человеком, что религия – это мракобесие. У нас был один ученик, то ли баптист, то ли какой-то протестантской веры, который не хотел быть комсомольцем категорически. Его только на пятом курсе сподвигли туда вступить, пригрозив, что иначе диплом не дадут. Но это опять же было для проформы.

Были ли среди Ваших знакомых люди, о которых Вы точно знали, что они посещают храм? Какое впечатление они производили? Исповедовали ли они веру открыто, не таясь?

В 1986 году, когда ещё была некрещёной, я ходила в киностудию «Чайка». Там был молодой человек, который, не таясь, говорил о вере. И можно сказать, что благодаря этим разговорам я всё-таки решилась прочитать Евангелие. Когда дошла до Евангелия от Иоанна, поняла, что это апофеоз, высшая точка, просветление моего ума. Я даже прослезилась, читая его. Меня настолько тронуло это Евангелие, что после его восприятия уже всё было готово, чтобы я крестилась.

Были у Вас знакомые, которые столкнулись с давлением в связи с тем, что они верующие или за свои религиозные убеждения?

У меня не было таких. Но то, что верующих людей, которые хотели попасть в храм, не пускали туда, это помню. Комсомольцы с повязками стояли около храма и, понятно, своих комсомольцев вычисляли. Поэтому, наверное, в Ярославле я креститься не решалась. Опять же, это подспудно. Необъяснимо. Пути Господни неисповедимы. Почему так всё получилось? Это испытание веры было. Я даже перекреститься публично не могла. Потом переборола это и перекрестилась первый раз в жизни, заходя в храм, на людях. 

Свидетельствовать, что ты человек верующий, требовало немало усилий, даже перекреститься люди боялись?

Да, даже надеть платок стоило многого. Войти в храм, зайти на территорию монастыря, не таясь, – это было уже событие!

Замечали ли Вы в то время присутствие Церкви в общественной и частной жизни? Например, большие церковные праздники как-то отмечались?

Дома каждую Пасху отмечали обязательно. Были и крашеные яйца, и куличи. О Рождестве не помню. Ёлку украшали. В обрядах не препятствовали. На кладбище ездили к бабушке.

Интересовались ли Вы церковным искусством, иконописью? Церковной архитектурой, музыкой?

Интересовалась. Благодаря тому, что я училась по специальности «архитектура», имела представление, что где находится в храме: где алтарь, где жертвенник, где апсиды, где конхи. Это всё мне помогло, конечно, прийти к Богу через внешнее. Как у нас говорили, храмы – это архитектура Неба. У жилых домов прямые крыши, прямые линии – это архитектура земная, человеческая. А храмовая архитектура – Небесная, поэтому, контур храма, главки, кресты – всё это ажурно переплетается с Небом, завершается им. У Господа всё премудро устроено. Я и музыкальную школу тоже окончила, не знаю, почему. Мне трудно всё давалось, но всё-таки помогло позже петь. Когда назначили игуменьей в Казанский монастырь на Горушке[2], я и читала, и пела. Никого больше не было, поэтому полученные знания мне очень помогли. Особенно дополнительное образование – архитектор-реставратор, полученное благодаря мэрии в Академии реставрации в Москве.

Посещали ли Вы в качестве туриста или паломника святые места, действующие монастыри, храмы, святые источники, места захоронений почитаемых в народе подвижников? Знали ли об их существовании?

Благодаря «Гражданпроекту», в котором я работала, посещала. Это было сразу после моего крещения. Я посетила много интересных мест. Нам устроили путешествие на поезде до Таллина, Риги и обратно. Посетили Псково-Печерский монастырь, Троице-Сергиеву лавру. Один момент запомнился мне на всю жизнь. Во время путешествия я ходила в брюках. И когда мы заходили в Троице-Сергиеву лавру, я упала. Слава Богу, не до кровопролития. Немножко ушиблась, немножко стресс получила, и пришло понимание, что нельзя идти в святое место вальяжно и расслабленно, надо сосредоточиться и быть уже подготовленной. Поэтому перед посещением Псково-Печерского монастыря я уже надела юбку. Так потихоньку происходили внутри изменения.

Каково было Ваше представление о положении Церкви в СССР? Знали ли Вы о закрытии храмов, репрессиях в отношении верующих?

О репрессиях я не знала, близких это не коснулось.  Только слышала. Хотя вопрос у меня был: за что убили царскую семью? Это больше всего волновало. Там же дети – чего добивались, убивая их, не понимала. В то время понятно было, что всё говорить нельзя. Ради ближних, опять же. Примером была моя бабушка. 

А когда, на Ваш взгляд, стало безопасно ходить в церковь и можно было больше не таиться?

Думаю, только после перестройки. Потому что помню, когда я комсомольский билет сдавала, меня пытались переубедить, постращать немножко: «Вот Вы предаёте убеждения, предаёте идею. Будете ли Вы верны другим своим идеям?» Давили прямо на чувства. Я сказала: «Нет, я обрела веру. Как можно верить в то, чего нет?» На этом всё закончилось. Потом храмы, монастыри уже стали передаваться. Это, конечно, очень впечатляющее было событие, молниеносное, я бы сказала. Стало всё меняться, и хотелось бы быстрее, конечно, но, я думаю, в самом начале упустили момент. Со свободой вероисповедания появились различные религиозные течения и секты. Это препятствие было очень трудно пройти. Они прямо навязывались. И сейчас навязываются. Но сейчас, я думаю, мы имеем уже опыт борьбы за свою веру. А тогда ещё никто ничего не знал. Мне, чтобы выбрать путь Православия, пришлось коснуться всего. Начиталась всякого, но поняла, что это какое-то зло, чувствовала отторжение. Разная оккультная литература была в свободном доступе, что очень пугало. В лавках, на книжных развалах продавались книги, которые много вреда принесли. 

А были у Вас знакомства со священнослужителями, старцами? Кто первым повлиял на Ваш выбор?

Я была знакома с прихожанами некоторых храмов. Однажды прихожанка сказала: «Приезжает архимандрит Мирон (Пепеляев)[3] из Псково-Печерского монастыря». На самом деле он начинал в монастыре, а потом на приходе оказался. Он приехал к своим духовным чадам, и я к нему тоже попала на приём. И вот он мне первый сказал: «Ты, конечно, можешь оставаться жить в миру, но держись поближе к монастырю какому-нибудь». Я говорю: «Далеко в Толгский монастырь ездить». – «Можешь поближе что-нибудь выбрать», – сказал. Ну, а что поближе выбрать? Тут открывается Казанский монастырь, и мне удалось исполнить его благословение – держаться ближе к монастырю. И буквально через год я уже пришла сюда кандидатом.

Какой была реакция семьи на Ваше желание уйти в монастырь?

Очень тяжёлой. Я даже боялась им говорить. Год молчала, думала, как подготовить, не получалось. Они говорили: «Не вздумай!» Восприняли очень болезненно.

Какие шаги требовалось сделать и какие тернии преодолеть, чтобы достичь пострига?

Постоянно переступать через своё «я». Необходимость смирения: что не купель, а тазик, что не шикарный храм, а маленькая комнатка, что не старец, а простой молодой священник и т. д. Вдобавок – то, что монастырь в городе. С одной стороны, для меня это было даже хорошо, я привыкла к городской среде. В то же время это постоянный шум, постоянные искушения, связанные с прошлой жизнью. Я не скажу, что я преследовала цель. Просто поняла, что у меня другого пути нет. Всё складывалось так, чтобы я пошла по пути монашества. В работе я занималась застройкой исторического центра, в том числе, Казанского монастыря. И работа моя дошла до логического завершения к тому моменту. Семьи у меня не было. Самым тяжёлым было ощущение мёртвости мира. Что всё как-то плоско, неживо. Всё как картинка какая-то. Только в Казанском монастыре я почувствовала источник настоящей жизни вечной при всей неустроенности и всех развалах, «мерзости и запустения». Здесь настоящий источник благодати. Я его чувствую. Самое трудное – это смириться. А чтобы смириться с неустроенностью, надо было смириться с тем, что окружающие люди, может быть, совершенно иного, не твоего, менталитета. Надо было обязательно искать во всём золотую середину, чтобы держаться. Я как-то пытаюсь это сёстрам донести, но у каждой из них свой опыт.

Мне очень помогла жизнь в Казанском монастыре на Горушке. Это была совершенно новая среда, незнакомый город, незнакомые люди. Надо было смириться с тем, что это на всю жизнь. И когда меня благословили на Горушку, я думала: «Ну всё, Матерь Божия, я тебе здесь не нужна». Не могла успокоиться. Полтора года я была в этом подвешенном состоянии: ни тут, ни там. Но вдруг меня осенило, и я завопила от всей души: «Матерь Божия, мне же надо быть там! Там же храм плачет, там же всё время идут дожди внутри храма, там плесень, там крышу надо перекрывать!» И сразу всё решилось. Три года я там трудилась. А потом владыка Кирилл (Наконечный)[4] вызвал к себе и сказал: «Как ты смотришь на то, если я тебя переведу в другой монастырь?» Это тоже очень тяжело далось. – «А в какой монастырь, куда»? Он не сказал. Опять переезжать, опять что-то новое. Говорю: «Благословите, владыка, Ваше слово для меня закон». Нас воспитывали, что слово архиерея – это закон для нас, монахов. Поэтому беспрекословно приняла Казанский монастырь и вернулась в Ярославль, что мне тоже очень трудно далось. Я знала, что в монастыре только три сестры: мать Александра, мать Макрина и сестра Галина – будущая мать Николая. И все старенькие. Всё тяжело, но с Богом всё возможно. Я это точно знаю. Когда я была в монастыре на Горушке, я там была совсем одна. Надо было деньги где-то раздобыть на крышу. Если её не покрыть, состояние храма всё хуже и хуже становилось. Я так взмолилась: «Матерь Божия, Ты же знаешь, что у меня нет денег. Где мне их взять? Помоги!» Ещё не остыли у меня слёзы – звонок в дверь. Приходит человек, который жертвует сумму в долларах ровно такую, какую надо на крышу. Это мне для укрепления веры было явлено чудо. Я свидетельствую о том, что Матерь Божия слышит и помогает. Господь наш Иисус Христос исполняет Её просьбы. Только надо просить, вопить от всего сердца, от всей души.

Какие остались у Вас о том времени воспоминания, которые греют душу?

Я хочу сказать, что у меня нет печальных воспоминаний. Я и теперь понимаю, что Господь всех хранит. Даже отъявленная атеистическая пропаганда не смогла меня сломать. Думаю, по молитвам бабушки и предков Господь сохранил. Теперь надёжно, уверенно и спокойно я чувствую себя в лоне Матери Церкви. Подспудно понимаю, что без неё я бы просто не жила, не состоялась как человек, как личность. Я думаю, что воспитание у нас всё равно зиждется на том, дореволюционном. В советское время всё было построено на прежнем воспитании, книгах, таким образом и вера сохранялась. Надо обязательно сохранить традиции для будущих поколений, приспособив их под нашу сегодняшнюю жизнь.

Матушка, спасибо большое за интересную беседу.

[1] Церковь Ризоположения в Крестах.

[2] Казанский женский монастырь на Горушке — монастырь Ярославской епархии, расположенный в посёлке Горушка Даниловского района Ярославской области, на левом берегу реки Пеленги.

[3] Схиархимандрит Мирон (Пепеляев) (1938–2020), известный церковный деятель, духовник, долгое время подвизавшийся в Псково‑Печерском монастыре.

[4] Митрополит Кирилл (Наконечный), митрополит Казанский и Татарстанский, глава Татарстанской митрополии.