ФИО, сан: протоиерей Константин Гипп

Год рождения: 1963

Место рождения и возрастания: г. Москва

Социальное происхождение: из семьи служащих

Образование: Высшее, Московская духовная семинария, Православный Свято-Тихоновский Гуманитарный Университет

Место проживания в настоящее время: г. Жиздра, Калужская обл.

Дата записи интервью: 19.03.2024

Беседу проводила Белоусова Елена Андреевна.

Расскажите, пожалуйста, о своей семье. Были ли в ней религиозные люди? Были ли в Вашей семье религиозное воспитание и религиозная социализация? Какие книги как правило читались в Вашей семье?

Если понимать религиозность в рамках церковности, то такого у нас на время моего детства в семье не было. У меня в предках есть священник, мой прапрадедушка, но об этом тогда не говорилось абсолютно. Потом, когда я перебирал старые, ещё дореволюционные семейные фотографии, там тоже встречались лица духовного звания. Ну и бабушка говорила: «О, это отец Гавриил, это отец такой-то»… Но эта тема как-то никогда не развивалась.

Если я буду вспоминать своё детство, то у меня, наверное, первое воспоминание, связанное с религией, было прямо по Рудольфу Отто: встреча с нуминозным, со священным[1]. Когда я в детстве ещё до школы жил в Звенигороде у бабушки, на улице у нас жила старушка, баба Оля. И вот она меня как-то подзывает… Это, наверное, было после Пасхи… Подзывает и говорит: «У вас никто в церковь не ходит, вот, на тебе, возьми». И даёт мне просфорку. И я почувствовал, действительно, что-то такое ужасное, страшное. Трудно передать словами, но я сразу побежал к бабушке, ей отдал. «Вот, – говорю, – это баба Оля передаёт». И, что интересно, мне было, наверное, лет 5-6, но это в память врезалось. Хотя других каких-то переживаний с этим связанных не было.

Но, с другой стороны, я могу сказать, что несмотря на то, что я ничего об этой сфере не знал, меня всё время тянуло к ней. Я, например, когда оставался один, играл дома в кубики и строил всякие храмы, устраивал шествия из пластилиновых человечков, жрецов, устраивал погребения, жертвоприношения. То есть, каким-то образом эта тема меня даже с раннего школьного возраста притягивала. Объяснить это как-то рационально я, естественно, не могу. Ещё меня тянули всякие книги об археологии, где рассказывалось о древних храмах Египта, Междуречья, Мезоамерики.

Когда я учился в четвёртом классе, в Москве была выставка в Музее изобразительных искусств имени Пушкина «Сокровища гробницы Тутанхамона». И я даже до сих пор помню, где какие экспонаты стояли. Она меня потрясла. Вот поднимаешься по главной лестнице, а там маска была выставлена, золотая погребальная маска Тутанхамона. И я прочитал примерно в то же время, может быть, чуть позже, про раскопки этой гробницы. То есть меня эта сфера сама по себе притягивала.

Моя семья – это семья средних московских интеллигентов. Отец был геологом, мама – журналистом. Они никогда не вступали в КПСС и никогда не были убеждёнными атеистами. Это было время какой-то неопределённой религиозности. То есть, ни да, ни нет.

У отца были очень интересные знакомые. Был такой Женя Ваулин, дядя Женя, как я его, естественно, звал, врач-гомеопат. Он был примером советской мировоззренческой эклектики этого времени. Он считал себя православным, но отмечал католическое Рождество, потому что у него что-то в жизни с этим было связано. Серьёзно занимался йогой и лечил гомеопатией, причём к нему обращались даже иерархи Русской Православной Церкви за лечением и консультациями.

В это время практически в любых научно-популярных журналах были разделы про то, что теперь иногда называют оккультизмом: антологии таинственных случаев, рассказы про экстрасенсорику, и т.д. И дома были помимо этих журналов различные распечатки, перепечатки, касающиеся йоговской практики, каких-то восточных учений, рериховские писания…

Что-то конкретно связанного с православием у нас не было, помимо старинной Библии, которая принадлежала прабабушке. И я уже с подростковых лет начинал её перелистывать, почитывать, спрашивал, что оттуда лучше почитать.

Кстати, меня в детстве не крестили, потому что родители считали, что я должен сам потом выбрать, надо мне это или нет. Они, естественно, все были крещёные. Но наибольшее влияние в плане моего обращения в православие оказала моя педагог по музыке, Наталья Ивановна. Я дома занимался на фортепиано. Она была глубоко верующей женщиной. Сейчас она монахиня Иннокентия, подвизается в Пюхтице. С ней у нас были беседы о религии, она никогда ни на чём не настаивала, просто, когда интересовался, она рассказывала.

Когда я стал постарше, меня стал привлекать из русских писателей Достоевский, начинал читать что-то из Платона. Библиотека дома у нас очень хорошая была и есть, там можно было найти всё. Но это было советское время, ситуация была такая, что, помимо каких-то подпольных книг, которые можно было достать, но на это нужны были деньги, в год выходили одна-две действительно интересные книжки, и за ними гонялись, они выходили мизерными тиражами, и их давали друг другу читать. Это не сейчас, когда любая информация по двум-трём кликам доступна. А тогда надо было взять книгу, за ночь, за день как-то прочитать, законспектировать желательно, и вот эти конспекты у меня до сих пор дома есть. Помимо книг с серьёзным содержанием, я любил очень приключенческие книги и фантастику научную. Я ими зачитывался, читал просто тоннами.

Насколько антирелигиозная повестка в советском государстве отзывалась в Вас? Была ли Вам близка идеология марксизма-ленинизма? Изменилось ли отношение к ней в течение Вашей жизни?

До класса пятого я достаточно свято верил во всю эту советскую идеологию. Когда дети и подростки начинали рассказывать какие-то анекдоты про Ленина, мне казалось, что это кощунство.

Но после пятого класса меня отец взял в геологическую экспедицию на Северный Урал. Там я пообщался со свободно мыслящей молодёжью. И вот здесь… это был не религиозный, конечно, переворот… но моё отношение к советской идеологии поменялось буквально по щелчку. Ну, а потом в классе седьмом-восьмом я ещё, разбирая родительские библиотеки, нашёл перепечатанный «Архипелаг ГУЛАГ», прочитал Солженицына. Ну и тут, конечно, всё.

Поэтому, в комсомол я вступал, но вступал уже не по комсомольскому убеждению, а потому что это было надо. Это считалось необходимой частью социализации советской молодёжи. Я уже, естественно, ни во что это не верил. Хотя я потом был даже какое-то время заместителем председателя комитета комсомола школы по идейно-политической части. Был такой забавный момент: у меня была большая шевелюра. А тогда как раз выходили всякие фильмы про революционные события. И вот, сижу я в президиуме, а потом мне одноклассники говорят: «Ну, ты… на Троцкого похож». И я очень гордый ходил в виде Льва Давидовича. [Смеётся].

Идейно-политическая повестка всегда присутствовала в школьном воспитании. И там были пятиминутки политинформации. Когда мне давали эту политинформацию провести, я помню, что меня темы религиозные, антирелигиозные, особенно интересовали.

Из школьного детства могу вспомнить такой факт, который касался не меня, но меня он просто поразил. Один мальчик из какого-то параллельного класса просто нарисовал распятие. И это было расценено как чуть ли не идеологическая диверсия. Его таскали в дирекцию, по всей школе был скандал, его хотели выгонять. Не знаю, чем там всё закончилось, но как факт эпохи мне тоже это запомнилось.

Что из идеологии марксизма-ленинизма было Вам было близко и что вызывало отторжение?

Вызывало отторжение прежде всего то, что эту идеологию навязывают. Я в отрочестве уже почувствовал, что свободы ни в распространении информации, ни в чтении какой-то интересной литературы у нас не было. Вызывало отторжение практически всё. Но позднее советское время было, как сейчас любят говорить, «вегетарианским». То есть, там достаточно было соблюдать форму, цитировать классиков марксизма-ленинизма, последние партийные документы, а в остальном на личном плане ты мог заниматься практически чем угодно. Мог, к примеру, писать в стол любые религиозные трактаты. Какие-то вещи распространялись подпольно.

Моя педагог по музыке Наталья Ивановна приносила разные книги, частично это были издания Московской Патриархии, частично это были издания, которые поступали из-за рубежа, частично это то, что распространялось, перепечатывалось на машинке, так называемый самиздат. У меня до сих пор стоят [такие] перепечатки книг Серафима Роуза «Душа после смерти», «Православие и религия будущего», ещё какие-то.

То есть, в общем, ниша полуподпольного общения существовала. И благодаря Наталье Ивановне я стал интересоваться Православием. Теперь, прочтя значительное количество разных философских трактатов, я понимаю, что тот марксизм, который был в Советском Союзе – это вульгарный марксизм. Есть намного более интересные версии, более глубокие версии. Маркс, конечно, был далеко не глупым человеком, может быть, даже и гением, и какие-то вещи он действительно смог в своих построениях отразить.

У нас, кстати, уже в 1980-е годы был полуподпольный молодёжный религиозно-философский семинар. Встречались, обсуждали разные вопросы. Из него, помимо меня, ещё два священника вышло, один – мой хороший друг и сейчас, отец Михаил Геронимус[2], под Москвой служит, тоже в ПСТГУ преподаёт.

Как произошло Ваше религиозное обращение? Было ли оно мгновенным, или это был долгий путь?

Моё религиозное обращение произошло ещё до службы в армии. Наталья Ивановна, нынешняя мать Иннокентия, пригласила меня на вечер памяти Фёдора Михайловича Достоевского. Это был 1981 год, и в МДА был вечер его памяти. И это так на меня подействовало… Я даже могу вспомнить с точностью до минуты момент, когда встали семинаристы и запели молитву «Царю Небесный». И я встал одним человеком, а сел другим. Когда я это кому-то рассказал, пошутили: «В кои-то веки молитва семинаристов дошла до Бога». [Смеётся].

Это было внутреннее очень глубокое преображение. Это было чувство радости, обретения какого-то смысла, который рационально выразить очень тяжело, может быть, даже невозможно. На каком-то глубоком уровне вся природа, всё, любой предмет для меня был исполнен некоего внутреннего света. Я не знаю, как ещё передать, но это было очень глубокое преображение. И какое-то время я просто пребывал, как на Небе.

Ну а потом совершенно для меня неожиданно приключилась советская армия. Был определённый момент с поступлением в ВУЗ, я хотел обязательно в МГУ, но с МГУ были свои сложности, я не попал. Я хотел быть физиком. А второй попытки мне не дали. И поэтому я загремел в армию. Но там тоже был ряд интересных событий.

Отразилась ли служба в армии на Вашем мировоззрении?

К этому времени моё мировоззрение уже определилось. У меня постепенно стало пропадать желание заниматься точными естественными науками. Меня всё больше тянуло в религиозную сферу. В армии мне встретились верующие ребята, друг, с которым мы до сих пор общаемся, научил меня Символу Веры. Он сейчас настоятель большого храма в Казани, преподает в Казанской семинарии, отец Иоанн Барсуков[3].

Я в армию, конечно, не хотел идти. Но, когда я пошёл перед этим в храм и стал молиться, просить, я понял, что мне придётся туда пойти. И с другой стороны, думалось: «Ну как же так, я только принял христианскую веру, и тут я иду в армию с оружием в руках чем-то заниматься?» И я попадаю в медицинские войска. Я попал вначале в учебную часть, стал санинструктором, потом был мотострелковый полк. Последний год я уже стоял вообще на должности фельдшера, хотя образования у меня, помимо учебки, не было. Но, тем не менее, я там научился достаточно многому: и истории болезней заполнял, и рецепты выписывал, и анализы делал. В общем, я серьёзно подошёл к этому делу.

Это был Дальний Восток, Приморский край, Хасанский район. От нас было 12 километров до Китая и 60 до Северной Кореи. Как-то я повёз больных из полка в госпиталь в Уссурийске. И я уже не помню, как, но я попал там к заведующему кожно-венерологическим отделением, к подполковнику медслужбы. А мне кто-то про него рассказал, что он верующий человек, ходит в храм. И я с ним разговорился, он пошёл на контакт, мы с ним очень хорошо поговорили. Я у него в кабинете сидел, читал Журналы Московской Патриархии. И это меня, конечно, очень сильно поддержало. Тоже, конечно, всё можно объяснить случайностью, но я тогда расценивал это как прямую помощь Божию.

Постепенно вызревало решение посвятить себя Церкви, стать священником. Когда я вернулся из армии, демобилизовался, я вначале хотел поступить в медицинский, но потом понял, что это не моё, даже не стал сдавать экзамены. И решил, что мне надо идти в храм. До армии я креститься не успел, крестился уже сразу после демобилизации. Моя педагог по музыке стала моей крёстной. И она направила меня к отцу Иоанну (Крестьянкину)[4].

Это, конечно, был необычайный человек. Я к нему регулярно ездил, наверное, лет десять, пользовался его советами. Есть в житии преподобного Антония такой момент: к нему приходили разные люди и каждый что-то спрашивал, а один человек всё время сидел молча. И Антоний, чтобы все получили пользу, говорит: «А почему ты никогда меня ни о чём не спрашиваешь?» А тот отвечает: «А мне достаточно находиться рядом с тобой и лицезреть тебя». Вот так же было с отцом Иоанном. Спрашиваешь какие-то простые вещи, он отвечает, а потом я с приятелем общаюсь: «Ну, что тебе старец сказал?.. Ну, – говорит, – так это и я тебе мог сказать». Я говорю: «Ты-то, может, и мог сказать, но вес этих слов…» То есть, рядом с ним, действительно, я чувствовал себя как на горе Преображения, не знаешь, где находишься, на Небе или на Земле, как апостолы Христу сказали. В меньшей, естественно, степени, но это тоже было так. Когда я первый раз к нему приехал, служба шла в Михайловском соборе, батюшка выходит из этого собора, а там отдельный выход из алтаря, и вот, как всегда, толпа ожидает. Он одного благословил, второго, третьего, потом на меня так посмотрел: «А Вы, – спрашивает, – что?» Я говорю, что мне надо с ним поговорить. – «Ладно, приходите вечером». И вот первое, что он мне вынес, это брошюрка такая «Наставление к рукополагаемому в сан». Я тоже это посчитал Божиим знаком, Божиим благословением.

А потом уже я устроился в Москве в одном храме алтарником. Очно поступить в семинарию человеку из моей среды, из Москвы практически тогда было невозможно, хотя я и пробовал, это всё проходило тогда через «контору», через всякие фильтры, они не любили московскую интеллигенцию туда допускать. В 1988 году я женился. И после женитьбы я попал, благодаря определенной протекции, в Калугу, где и принял рукоположение в 1989 году. Потом я выучился уже заочно, после принятия сана.

У меня есть три момента, которые поддерживают мою веру. Это очень яркий момент обращения, действительно, это был переворот буквально. Потом общение с отцом Иоанном, которое длилось долго, и когда я видел в этом человеке реальные плоды христианской жизни, отразившийся в земном человеке лик Христа. Он и страдал за Христа, потому что он несколько лет провёл в сталинских лагерях. И третий момент, когда я уже стал священником – это служение Божественной литургии. Вот эти три точки меня удерживают в Православии.

Случались ли в Вашей жизни события, которые Вы могли бы назвать чудом или прямым вторжением запредельного?

Были такие события, которые можно, конечно, вполне как случайные расценить. Но в рамках религиозного мировоззрения они воспринимаются как помощь Божия, как вещи закономерные. Таких событий достаточно много было во время строительства храма. И вообще у меня такое впечатление, что в 1990-е годы, когда всё поднималось и возрождалось в русском Православии, Небо было к нам ближе. Может быть, мы к нему стремились больше. Потому что сейчас это в значительной степени ушло. А тогда, да, действительно…

Вот мы строим храм, приезжают какие-то ребята, говорят: «Ребят, у нас тоже строительство, объект делаем, у нас цемент кончается. Вы нам не займёте цемента?»  А у нас как раз много было. Ну говорю: «Берите, сколько надо, потом вернёте». И я уже забыл про это. Они взяли мешков десять, наверное. Проходит недели две, и у нас кончается строительный песок. А во всём городе никто не возит песка. И тут эти ребята приезжают. – «Ребята, – говорят, – вы знаете, у нас цемента так и нет, может, мы вам песком вернём?» И вот буквально последнюю лопату песка в бетономешалку закидываем, а они вываливают два Камаза песка. Можно как случайность, можно как помощь Божию расценить.

Был отрицательный опыт. Был такой момент, когда я беседую с человеком, и я понимаю, что хотя он очень хороший и добрый, но через него со мной говорит искуситель, который меня буквально пытается заставить свернуть с намеченного пути.

Расскажите, пожалуйста, какую роль играла община в церковной жизни в начале Вашего служения.
Я решил, что общину надо создавать на местном, так сказать, материале. И когда я приехал в Жиздру, где служу до сих пор, здесь не было храма, не было священника с первых послевоенных годов. Отец Гавриил[5], последний священник, который здесь жил, умер где-то в 1947 году. Открытие прихода вызвало, естественно, интерес среди горожан. Был общий подъём. И поэтому мы собрали общину, достаточно молодую, интересную. Как сейчас бы сказали, «пришли креативные люди». И вот мы храм строили. Все, кто тогда у нас работал, вспоминают это время как лучшее время вообще за свою жизнь. Потому что действительно был какой-то удивительный подъём. Была явная цель, зримая цель, хорошая, благородная – выстроить храм. Из нашей общины за это время вышел один архиерей, шесть, наверное, священников, несколько матушек, монахини, иконописцы. То есть, импульс был очень большой. Ну а потом вступают в действие психологические законы, когда цель была достигнута, община стала не распадаться, но, наверное, трансформироваться. Потому что у этих молодых людей, которые пришли к нам в храм, возникли проблемы, надо было создавать свои семьи. А здесь далеко не все могли это сделать. Кто-то создал, кто-то остался, кто-то уехал. И цели поменялись. Потом достаточно длительное время после этого поддерживала такую общинную жизнь воскресная школа. Я её сделал центром, стержнем. Организовали турклуб, походы туристические. Турклуб существует до сих пор.

Сейчас я уже не настоятель. Я от этой административной и хозяйственной работы очень устал за 30 с лишним лет. И сейчас я передал знамя в руки молодого настоятеля. Теперь как он будет эту общину строить, это уже от него будет зависеть.

1990-е годы уже ушли в историю, об этом остались только воспоминания, но воспоминания очень хорошие и светлые у тех, кто в это время был в Церкви и участвовал в её возрождении. Люди теряли работу, люди теряли заработки, а вот Церковь возрождалась, она поднималась. Среди этой полной разрухи 1990-х тысячи, если не десятки тысяч храмов поднялись буквально из руин за достаточно короткий срок. Это само по себе было чудо. Это действительно, было очень интересное время.

^[1] Рудольф Отто (1869-1937), немецкий евангелический теолог, религиовед и феноменолог, родоначальник западной феноменологии религии. В своей книге «Священное» (1917 год) он разработал концепцию нуминозного – понятия, которое описывает особый аспект религиозного опыта, связанный с переживанием таинственного и устрашающего божественного присутствия. Встреча с нуминозным, по Отто, происходит в чувстве благочестия. Нуминозное – это то, что вызывает в человеке сложное сочетание чувств: грешности, тварности, ужаса, благоговения, восхищения, любви.

^[2] Протоиерей Михаил Геронимус, настоятель храма святого великомученика Димитрия Солунского в деревне Дуброво (Московская область).

^[3] Протоиерей Иоанн Барсуков, настоятель Никольского кафедрального собора города Казани.

^[4] Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) (1910-2006). Один из наиболее почитаемых старцев конца XX — начала XXI века.

^[5] Священник Гавриил Фатеев служил в Покровском храме г. Жиздра в годы Великой Отечественной войны.