ФИО, сан: протоиерей Сергий Ксенофонтов

Год рождения: 15.10.1971

Место рождения и возрастания: Саратовская область, Краснопартизанский район, село Милорадовка

Социальное происхождение: из семьи рабочих

Место проживания в настоящее время: г. Саратов

Образование: высшее, Саратовский Государственной университетСаратовская духовная семинария,

Дата записи интервью: 17.04.2025

Беседу проводил: Калинин Александр Анатольевич, студент Саратовской духовной семинарии

Здравствуйте, Ваше Высокопреподобие, дорогой Отец Сергий. Сегодня мы хотели с Вами побеседовать о нашем проекте «Память Церкви». Расскажите, пожалуйста, о Вашей семье, Вашем детстве и юности. Были ли Ваши родители верующими?

Родился я в 1971 году в селе Милорадовка Краснопартизанского района Саратовской области. Село старинное, уже 300 лет как существует. Когда-то был свой храм, и, конечно, были какие-то христианские традиции, но, как и все остальные деревни, приходы, он подвергся разгрому во времена гонений после революции.

Семья моя была из простых. Отец – Ксенофонтов Виктор Иванович, был из крестьян. Его отец тоже был крестьянином, воевал в Великой Отечественной войне. А вот дед, то есть мой прадед, Ксенофонтов Андрей Прохорович, был старостой церкви и регентом в местном храме в честь Архангела Михаила. В 1928 году, когда в деревне была организована коммуна, специально на этот день (Пасхи – прим.) был назначен субботник. Священника уже не было, но у моего прадеда хранились ключи от храма. Он открыл его и стал там петь канон. Весь народ, будучи ещё по тем временам верующим, бросил работу в субботник и пришёл. За это разозлённые руководителии коммуны тут же его на пороге храма кнутами засекли. Он скончался и был похоронен на следующий день. Так что по отцовской линии были люди духовного происхождения.

Мама моя, Ксенофонтова Любовь Сергеевна, была происхождением из села Макарова, Ртищевского района. Это было казачье село, потому, по крайней мере, по материнской линии все были казаки. Они были вполне зажиточными, и также во время коллективизации были раскулачены.

Бабушка и дедушка, и прадед, и прабабушка жили очень бедно, голодали, но тоже были людьми верующими. Надо отметить, что по линии отца, что по линии матери у нас никто не состоял в коммунистической партии. И не состояли именно из принципа. Когда родился я, то очень большое влияние на меня оказала моя бабушка, Ксенофонтова Анастасия Сергеевна, в девичестве Белоглазова. Она была очень верующим человеком, много рассказывала о церковно-приходской школе, в которой она училась, в селе Милорадовка. Знала молитвы, и у нас дома всегда в красном углу висела икона «Скоропослушница», которая сохранилась до сих пор, иконой этой благословляли всех нас на брак.

История этой иконы очень интересная. Её привёз прадед из Иерусалима, отец моей бабушки, Белоглазовой Анастасиии Сергеевны, Белоглазов Сергей Устинович. Он в 1914 году ушёл в паломничество в Иерусалим. Началась Первая мировая война, и всех русских паломников посадили в тюрьму как заложников, потому что территория Иерусалима была территорией Турции, а Турция выступала в войне против России. И наш прадед, Сергей Устинович, просидел в заложниках всю Первую мировую войну в Иерусалимской тюрьме турецкой с 1914 по 1918 год. Здесь, на Родине, посчитали, что он погиб, и отпели заочно. На кладбище поставили в память о нём крест. А в 1918 году он вернулся. Вернулся уже в другую страну, где не было царя, где во всю шла гражданская война. Но он принёс икону, которая у нас почитается в семье. У нас есть обычай в день празднования иконы Божией Матери «Скоропослушницы», 22 ноября, раздавать милостыню. И в советское время это делали. Пекли пирожки, покупали конфеты, всем детям раздавали и так далее.

В детстве, лет в 8-9, меня научили молитве «Отче наш». По сути дела, других молитв мы и не знали. Дома хранилась старинная Псалтирь. Потом, когда я подрос, уже после смерти бабушки, я самостоятельно пытался учиться читать по этой Псалтири. Когда я впоследствии поступал в семинарию, мне потом пришлось долго переучиваться, чтобы правильно читать по-церковнославянски. Но эта книга у меня до сих пор сохранена. Она вызывает тёплую память о моих предках.

В память о том, что наш прадед, Андрей Прохорович, регент местного храма, был убит на Пасху, в нашей семье никогда никто не работал на Пасху. Пасха праздновалась очень торжественно, с большим богатым столом. И я помню, что было несколько таких моментов, когда у нас в школе в 1970-х годах тоже пытались устроить субботники специально на Пасху. И меня никогда не пускали на этот субботник в память о покойном деде, которого убили за то, что он праздновал Пасху.

Меня крестили год спустя, после моего рождения, в 1972 году, привозили в Саратов. Это далеко от нашего села, хотя поблизости были храмы в Дергачах и в Пугачёве, но привезли специально в Саратов, потому что понимали, что могут быть какие-то последствия. И, как ни странно, последствия были.

Отец и мать договорились о крещении, крестили меня поздно вечером в Троицком соборе[1]. Как потом я выяснил, крестил меня отец протоиерей Василий Байчик[2]. Каким-то образом, по всей видимости, какую-то информацию всё-таки выудили из родителей, и местные, наверное, кто был в двадцатке при храме, сообщили по месту жительства. К нам приходили местные партуры и так далее. Но, так как в деревне все родственники, мои родители не были коммунистами, мы жили в собственном доме, и времена уже были совсем другие, это 1972 год, то «от ворот поворот» дали этим ходокам, которые пришли стыдить отца за то, что он поступил так неправильно.

Я бы не сказал, что мои родители были воцерковленными людьми, храма давно не было, он был закрыт еще в 1927-м году. И в этом смысле просто вот народное православие – это празднование, не работа, те праздники, которые были великими. Особенно, вот я ещё подчёркиваю, праздновалась у нас торжественно Пасха всегда. Всегда по всем знакомым разносились куличи, пасхальные яйца. На Радоницу ходили на кладбище, молились там старушки, детей водили, показывали им этот пример. И хотя учителя и многие по этому поводу ругались, но даже у самых больших ревнителей атеистического воспитания злоба останавливалась у ворот кладбища, потому что смерть – это вразумление даже для самых ярых атеистов.

Вы рассказали про крещение. Теперь скажите, пожалуйста, были ли у Вас дома, может быть, у родителей или у бабушек, дедушек, предметы религиозного обихода? Например, какая-то литература религиозная, Священное Писание, или молитвословы, может быть, иконы были?

Вот про иконы я уже сказал. У меня Псалтирь была, и я хорошо помню народный лубок. Это такая картинка религиозного содержания, на которой был изображён момент, когда стражники прибегают к фарисеям и докладывают о том, что Христос воскрес. А на тарелке стоит жареный петух и поёт. Мне очень нравилось это народное сказание, что когда пришли стражники и сказали фарисеям о том, что воскрес Христос, один из фарисеев сказал, что скорее вот этот жареный петух запоёт. И жареный петух запел. Эта народная картинка очень бережно хранилась, она была дореволюционного происхождения. И первое, что я узнал о воскресении Христа – это вот эту историю. Я ещё вообще ничего не знал в 7 лет, а вот то, что жареный петух пел, свидетельствуя о воскресении Христа, для меня это было очень удивительно. Вот такая картинка была…

Ладаница. Это обыкновенный крестьянский глиняный горшочек с ручкой, на котором жгли ладан. Бабушка его использовала обычно по окончании масленицы, перед началом Великого поста. Весь дом окуривался ладаном, который привозили из ближайшей церкви в Пугачёве. Была такая присказка: «Жирнуха-масленуха, – то есть, масленица, – уходи!» Потому что наступает Великий Пост. И мне казалось, что там, где-то в углах, прячется эта страшная какая-то нехорошая «масленуха».

Было очень много, конечно, народного православия. Висели на дверях пучки чертогона, на Троицу собирали травы, сушили. Они считались целебными, ими лечили. Много такого было. Но вот молитва «Отче наш» была всегда. Она меня сопровождала с самого детства. Это первое, что я узнал, это было моё православие. А первый раз Евангелие я уже прочитал, когда окончил школу в 1989 году, когда приехал в Саратов первый раз поступать в учебное высшее заведение и смог пройти в Троицкий собор, в котором меня крестили, там купил первый раз Евангелие. Оно произвело у меня неизгладимое впечатление. Я не мог от него оторваться несколько дней. Я его перечитывал, перечитывал. С того дня, с 1989 года, нет дня, когда бы я не читал Евангелие.

Спаси Господи. А расскажите именно, как Вы встретились с церковным миром? То есть, где и как происходили встречи со всем церковным? Может быть, какое-то впечатление на Вас производила в детстве Церковь и всё церковное? Приходилось ли бывать в церкви в отрочестве и в юности? Что Вы испытывали в этом мире?

В отрочестве нет, не приходилось бывать в церкви. Я видел по телевизору, видел картинки, учебники по истории и так далее. Всё меня это тянуло, я понимал где-то в глубине души, что это что-то великое, радостное. Храмы были далеко, даже моя бабушка редко ездила. Я помню очень волнующий случай, когда в 1985 году умирала бабушка. Я не сразу понял, что она хотела, но она попросила, чтобы из-за иконы я достал старую просфорку, я даже не знал её названия. Она была такая сильно засохшая. Это было в 1985 году, а просфорка была привезена в 1947 году, когда в Астрахани, где бабушка, когда молодой работала, был открыт один из храмов, и во время его освящения она получила эту просфорку и бережно её хранила. Она попросила меня размочить её в крещенской воде и вкушала её, и на следующий день она умерла. Я только сейчас понимаю, это была замена её причастия. Она хотела этого и не могла. Вот как раз это было столкновение с какой-то таинственной жизнью Церкви в детстве.

А уже по окончании школы, первый раз я пришёл в Троицкий собор в Саратове, и после этого я уже не пропускал ни одной Пасхи, несмотря на то, что поблизости нигде не было церквей. Я либо в Пугачёв приезжал на Пасху и на Рождество, либо в Саратов. Это было два основных праздника, когда я мог посетить церковь. Когда я поступил в университет и приезжал сюда на заочную сессию, я покупал церковную литературу. Благодаря ей постепенно начал разбираться, как правильно готовиться к причастию, исповеди. Этот церковный мир постепенно для меня стал очень большой радостью.

Рядом с нашим четвёртым историческим корпусом на углу Московской и Радищева, в котором я учился, была открыта семинария, и неизгладимое впечатление на меня произвёл приезд Патриарха Алексия Второго. Мы встречали его, присутствовали на богослужении – всё было так торжественно и красиво. Постепенно этот мир открывался мне всё шире, и желание поступить в семинарию возникло сразу после школы. Но я пришёл к такой мысли, что в семинарии учатся настолько достойные люди, что меня, наверное, не примут. Шанс появится только с высшим образованием. Я выбрал его не только из любви к истории, она мне нравилась и нравится до сих пор, как и преподавание, но и как ступеньку к семинарии. И в 1999 году моя мечта сбылась.

Скажите, пожалуйста, может быть, в то время были среди Ваших знакомых священнослужители или люди, о которых Вы знали точно, что они посещают храм?

Знаете, всё вокруг было так опустошено. Мы жили в Заволжье, где атеистическая пропаганда нанесла самый сильный удар. На всё Заволжье оставалось только два храма — в Пугачёве и Дергачах, а в Балаково позже открыли. Здесь, на этом берегу Саратовской области, храмов было больше: в Ртищеве, Аркадаке, районных центрах. Но в Ершове или в Краснопартизанском районе ничего. Поэтому познакомиться со священниками и церковными людьми не было возможности.

И всё же верующие люди вокруг были.  У меня была тётка, двоюродная бабушка, сестра деда, которая любила ездить по святым местам. Она периодически приезжала к нам, рассказывала о Почаеве, о Киево-Печерской лавре, о Троице-Сергиевой лавре. И эти рассказы меня питали: все бабушки собирались, слушали, и я сидел с ними и впитывал. Мне казалось это какой-то иной страной, иной планетой, в которой люди живут совсем другой жизнью. И так оно на самом деле и было. Информация о церковной жизни доходила ко мне через третьи-четвёртые руки.

А однажды в школьной макулатуре кто-то принёс старый церковный календарь за 1960 год. Это произвело на меня величайшее впечатление. Я держал его как великую святыню. Он у меня до сих пор хранится, хоть и в плачевном состоянии. Но это для меня свидетельство, что эта жизнь не просто придумана моей двоюродной бабкой: где-то есть монастыри, Патриарх, но что это реальность. В этом календаре по тем временам были одновременно и советские праздники, и день рождения Ленина, и октябрьская революция, и так далее. Но и эти события, как Промысл Божий убеждали мальчишку, который никогда не видел Церковь и церковной жизни, что эта церковная жизнь реальна, что она, несмотря на атеистическую жизнь всей страны и пропаганду, существует.

Скажите, пожалуйста, может быть, в Ваше время приходилось сталкиваться с давлением властей в связи с Вашими религиозными убеждениями?

Знаете, в чём вопрос? Я провёл детство в 1970-е, во времена брежневского застоя. Особых гонений уже не было. Советская система переживала глубокий идеологический кризис. Давление ощущалось только в рассказах родителей: на них нажимали из-за моего крещения. Но в нашей семье все пятеро детей, трое родных и двое приёмных, были крещены, и все довольны этой жизнью. При этом большинство из нас были пионерами и комсомольцами. Мы даже на приём в пионеры или комсомол приходили, не снимая крестики, просто прятали их под рубашкой.

Показывали Вы свою религиозность в школе? Может быть, кроме Вас в классе были верующие?

Понимаете, воцерковлённости как таковой не было, но почти в каждом доме висели иконы. Вот моё желание коллекционировать старинные книги произошло, например, от того, что я увидел, как в одном из домов после смерти старой бабушки выворотили сундук со старинными книгами и сожгли его. Для меня это было большим потрясением, потому что я, во-первых, таких книг раньше не видел. А во-вторых, ещё уважение к старикам было настолько большое по тем временам, что даже в домах коммунистов часто были иконы. Если в доме жил старый человек, эти иконы передавались из поколения в поколение. Мы, ребята, ходили в гости друг к другу и видели их повсюду. Нормально было поздравлять с Пасхой или Рождеством, даже колядовать: петь «Христос Воскресе», порой не понимая смысла. Учителя нас за это гоняли, родители были помягче. Но мы точно знали, в какие дома можно стучаться, где рады, а где выгонят.

Как Вы относились в то время к антирелигиозной кампании, пропаганде научного атеизма, если застали? И какие именно проявления этой антицерковной пропаганды Вам запомнились? Почему они Вам запомнились?

В школе антирелигиозные мероприятия шли по плану: говорили глупости, понятные даже ученикам.  Например, якобы христиане верят, что гром – это Илья-пророк на колеснице. Для верующего это суеверие, но пропаганда выдавала его за официальную доктрину Церкви. Статьи антирелигиозные печатали тоннами, и я их все перечитал в сельской библиотеке – это был единственный источник знаний о Церкви. Меня многое поражало, и я тайком перетаскал кучу брошюр, сжёг их, а взамен сдал из домашней библиотеки другие книги. Тогда на это не обращали внимания.

Помню книжку «Из плена алтарей» — ренегат-священник писал, как предал Церковь из-за разочарования. Меня возмущали его аргументы: бедность священников якобы доказывала, что они обкрадывают народ (хотя пропаганда утверждала обратное). Устраивали субботники на Пасху, запрещали колядки на Рождество, походы на родительскую. Говорили, что бабушки с дедушками отсталые. Но мы жили в деревне, где старики пользовались авторитетом: даже рьяных местных учителей ставили на место. К 1970–1980-м антирелигиозный пыл угас, а сами агитаторы ничего о вере не знали и боролись для галочки.

Сильно влияла история в школе: говорили об отрицательной роли Церкви, но показывали фото храмов и икон как вершины русской культуры. Утверждали, что народ строил их вопреки Церкви — полное противоречие, и оно было видно. В общем, сами себе противоречили.

На меня глубже всего действовали бабушкины рассказы: арест местного священника, преследования за веру, убийство прадеда, Андрея Прохоровича Ксенофонтова, за то, что он открыл храм на Пасху. В 10-12 лет я этой пропаганде не верил — чувствовал неискренность. К тому же учителя, твердящие «Бога нет», сами на родительскую шли почтить предков, несли куличи с яйцами и отвечали «Воистину Воскресе» на кладбище.

Скажите, пожалуйста, замечали ли Вы в своё студенчество, юношество, присутствие Церкви в общественной и частной жизни в селе, может быть, в городе, когда учились? Может, были заметны большие церковные праздники, Рождество, Пасха?

Я уже говорил, Рождество и Пасха были большими праздниками — о них знали, их вычисляли по календарям, которые ходили по рукам, вместе с иконочками и фотографиями. Церковное влияние проникало извне. Тётка Стефанида, двоюродная бабушка, ездившая по святым местам, служила таким связующим звеном.

Ещё один случай: на Преображение бабушки скидывались и посылали делегацию, знакомую бабушку, в Пугачёв освящать яблоки. Мы все ждали. Она не могла привезти много, желающих было полно, так что освящённые яблоки делили по дольке. Помню это торжественное собрание: пели тропарь Преображению, раздавали кусочки малышам. Тогда Церковь казалась мне далёкой-далёкой, но реальной.

Календарь убедил, что она ближе, а в 10 лет, когда меня впервые привезли в Пугачёв, я увидел огромный храм, построенный Салько[3]. Впечатление было неизгладимым. После этого я постоянно рисовал храмы. Учителя ругали, замечания делали, но я не останавливался. Сейчас, встречаясь с теми хорошими учителями, что меня выучили, я им благодарен. Они говорят: «Помнишь, как ты храмы рисовал? Мы знали: станешь священником или монахом».

Скажите, интересовались Вы церковным искусством? Может быть, иконописью, церковной архитектурой, музыкой?

В 1985 году нас, малышей, впервые вывезли в Москву.  Водили по музеям, в том числе в храм Василия Блаженного. Для меня это было потрясением и огромной радостью: душой чувствовал величие, не просто памятник.

Когда я приехал в 1989 году поступать в педагогический институт, который располагался в нынешнем здании семинарии, я шёл по коридорам, и мне казалось, что здесь что-то духовное. Я потом только узнал, что там была семинария, и это тоже на меня производило впечатление. В Саратове храмов было только два — Троицкий и Духосошественский[4].

Уже работая учителем, в 1990, я на добровольной основе повёл учеников на экскурсию по культурным объектам Саратова, включая Духосошественский храм. Впечатление огромное было и для меня, и для них. Я начал преподавать рано, в 19–20 лет, мои восьми- и девятиклассники были почти ровесниками. Теперь у них семьи, но они до сих пор вспоминают ту экскурсию.

А в качестве туриста Вы посещали какие-то действующие или закрытые храмы в Москве, по России или в области где-то?

Ну вот в Москве был храм, и в район приезжали. Впервые в Пугачёве лет в 10 увидел Воскресенский храм, построенный Салько: огромный, старинный, отлично сохранившийся. А уже потом, когда в Саратове учился, соответственно, посещал Троицкий. Троицкий производил на меня очень благоприятные впечатления. Несколько раз ездил туда на Пасху. Особенно запомнилось богослужение 1989 года: приехал специально в Саратов, ещё советское время. Храм окружали солдаты с собаками, не всех пускали, но мне чудом удалось пройти. Было огромное количество народа, тесно, душно, но такой духовный подъём был невероятный! Это было одно из первых моих настоящих церковных празднований Пасхи, когда я смог и причаститься, подготовившись заранее.

Приходилось ли Вам слушать передачи иностранных радиостанций на религиозные темы? Может, каких-то проповедников слышали по радио?

В 1989 году «глушилки» уже не работали. Слушали «Радио Свобода», проповеди митрополита Антония Сурожского и так далее. Слышно было, конечно, плохо, но слушать было можно.

А имели ли Вы какое-то представление о положении Церкви в Советском Союзе? Знали про то, что храмы закрывают, про репрессии священнослужителей?

Да, это была часть истории моей семьи. Вот я уже не раз упоминал своего прадеда, Андрея Павловича Ксенофонтова, которого убили. Та смерть принесла большое горе: прабабушке пришлось одной поднимать моего дедушку и его брата. В селе их семью не жаловали, от власти было много тягот. Жилось очень тяжело. Хотя оба сына ушли на войну. Один погиб, другой вернулся героем.

Но я хочу рассказать ещё об одном случае, который говорит о крепости веры. Вдова Андрея Павловича, Наталья Дмитриевна Ксенофонтова, после смерти мужа воспитывала одна двоих детей. И когда в 1941 году началась война, обоих её сыновей призвали. Старший, мой дед, Иван Андреевич, был уже женат, двое детей было, ждали третьего. А младший, Михаил Андреевич, – не женат. Он был совсем ещё молодой, чуть за двадцать, был у неё любимчиком. Собрались родственники провожать на войну, и бабка Наталья объявила перед всеми: «Если Богу угодно забрать кого-то из моих сыновей, я перед людьми и перед Богом прошу и обещаю: пусть заберёт младшего. А старший, у которого дети, пусть останется жив». И добавила: «Я даю обещание, если так сбудется, я его не буду оплакивать». Так оно и случилось. Под Клином в том же 1941 погиб её младший сын Михаил Андреевич. А когда пришло это известие, она три дня просидела под иконами и не пролила ни одной слезинки. Исполняла свой обет.

Теперь хотелось бы задать Вам пару вопросов относительно Вашей священнической деятельности. Скажите, пожалуйста, когда и как появилась у Вас мысль посвятить свою жизнь служению в священном сане? Может быть, это какое-то личное желание или обретение веры? Или может, семейная традиция? Как это случилось?

Меня спрашивают: «Когда Вы пришли к Богу? Как Вы Его обрели?» Я, сколько себя помню, всегда жил с Богом. И влияние семьи, конечно, тоже сказывалось. А вот желание стать священником у меня, наверное, появилось ещё с поры осознанной жизни, где-то с пятого класса. В 1989 году праздновали Тысячелетие Крещения Руси, и вот эти концерты, делегации, которые показывали по телевизору, произвели на меня глубочайшее впечатление. Мне захотелось быть священником. Но я ещё раз говорю: мне это казалось настолько высоким служением, что первоначально я пошёл работать учителем и учиться на учителя, чтобы получить высшее образование, чтобы иметь какой-то шанс поступить в семинарию. Поэтому я бы сказал, что желание быть священником для меня естественно. Я этим живу. Для меня священство – это жизнь. Я себя вообще не могу представить иначе. То есть, первая половина моей жизни была подготовкой к священству: я работал учителем, учился в университете. А вторая половина моей жизни – это священство. И больше мне ничего не надо.

А каким был путь поступления в духовную школу? Кто рекомендацию дал для поступления? Были какие-то препятствия для поступления в то время?

Нет. Это же был 1999 год. Да, препятствий не было, но был вопрос: кто мне даст рекомендацию? Когда я пришёл в семинарию, спросил, какие нужны документы, — сказали, что нужна рекомендация. Ну вот, я поехал в храм в Дергачи. Священник был мне незнаком, и я ему был незнаком. Он поговорил со мной, как вот мы сейчас разговариваем, послушал меня, и, волей Божией, несмотря на то, что мы с ним первый раз увиделись, он мне дал рекомендацию на поступление.

А потом была беседа с владыкой Александром[5] уже во время поступления. Учился я всего три года, потому что первый курс окончил, и меня сразу перебросили на третий. А так как программа была рассчитана на четыре года, то я её прошёл, только учился три года. Отучившись, я сразу стал преподавать и был дежурным помощником.

Какие-то воспоминания о семинарии есть? Преподаватели, питание, дисциплина какая была, послушания, внебогослужебное общение со студентами было?

Воспоминания о семинарии у меня самые светлые. Хотя, если сравнивать условия жизни с теми, что сейчас у семинаристов, — они, конечно, очень разные. Питание было похуже. Ни стипендий, ни каких-то особенных денежных поощрений не было. Приходилось иногда подрабатывать. Вот здесь, на углу, аптека, она и тогда была, когда здесь ещё семинария располагалась. Мы по очереди ходили там снег чистить, убирать, подметать. Нам давали какую-то денежку на зубную пасту, носки какие-нибудь, и так далее. Но для меня это было очень радостное обретение знаний. Я из библиотеки просто не вылезал, учился с огромным удовольствием.

Любые преподаватели, кто талантливее, кто меньше, каждый был для меня просто великим открытием. А доступ к литературе, особенно религиозной, тогда ведь интернета не было, всё это доставляло мне величайшее удовольствие — и религиозное, и эстетическое, и интеллектуальное. Вот эти три радости, воспоминания о них до сих пор со мной. И, конечно, богослужение. Когда меня впервые назначили на пономарское послушание, и я вошёл в алтарь храма «Утоли моя печали», я испытал такое благоговение и такой страх Божий, что у меня тряслись ноги и руки. Этот момент я запомнил на всю жизнь.

И вот сейчас Господь судил мне служить в этом же храме, в который я впервые пришёл ещё студентом университета. А потом, как я завидовал семинаристам! И как гордился, когда сам им стал. Нужно отметить: во время поступления я очень боялся сказать родителям. Я уже десять лет отработал учителем. У меня была высокая квалификация, хорошая зарплата, я купил себе дом в деревне. Ещё не был женат, считался завидным женихом с высшим образованием, с доходом. Но всё это не то что не радовало, а просто не было пределом моего счастья.

Меня, например, очень угнетало то, что среди моих знакомых, очень хороших людей, учителей, коллег, не было людей, с которыми я мог поговорить на тему религиозности. Не потому, что они стеснялись. Им это просто не было интересно. А мне было. Я начал выписывать религиозные книги. Первые богослужебные, которые я заказал по почте уже после развала Союза, были Минея, Симфония и Следованная Псалтирь. Выписал я их не потому, что они мне срочно нужны были, а просто потому, что названия были чудные. Зато Следованная Псалтирь здорово помогла разобраться, какие бывают богослужения. По Минеи общей я пел праздничные каноны дома у себя. Очень много молился.

Расскажите, пожалуйста, о Вашем рукоположении: как Вам назначили приход, как складывалась первая приходская жизнь? Сложностей во взаимодействии с государством, конечно, уже не было, но всё же — как всё происходило?

Вот пришёл я на последний курс, было мне 29 лет. Ещё не женат. Познакомился с хорошей девушкой, моей ровесницей. Она работала бухгалтером в женском монастыре. Там ребята ходили на курсы регентов, многие семинаристы туда тянулись. А она была постарше, на регента не училась, просто уже работала бухгалтером, имела светское образование. Ну, у нас как-то закружилось. И я не думал, что рукоположение может быть так скоро.

А получилось следующим образом. Владыка Александр вызвал меня и сказал: «Есть такое мнение, до окончания обучения Вас рукоположить». Это был март, перед началом Великого поста. Ещё масленица не наступила, масленичная неделя только начиналась. Причём разговор был такой: он говорит: «Есть мнение, что Вас можно рукоположить». Я отвечаю: «Я не могу». Он спрашивает: «Почему не можете? У вас подрясника нет?» По тем временам подрясник был большой редкостью, мастерских никаких не было. «Я Вам могу дать свой старый». Я говорю: «Нет, владыка, я не женатый». — «Как не женатый? Мне доложили — женатый. А у Вас есть кто-то?» Говорю: «Есть! Я хотел летом жениться, по окончании семинарии».

Он сказал: «Давайте поступим следующим образом. У нас перед масленичной неделей ещё два венчальных дня — среда и пятница. Выбирайте и женитесь». Я: «Владыка, так нас же не распишут ещё». Отвечает: «Распишетесь потом, когда подойдёт Ваша очередь». Мы до масленицы успели повенчаться. Для родителей, конечно, был большой шок — мы, вроде, и не говорили особо, что встречаемся. Ну, поженились быстренько.

Наступил Великий пост, и на второй неделе, на Литургии Преждеосвященных Даров, меня рукоположили во диакона в храме «Утоли моя печали». И стал я служить здесь. Это было весной, Великим постом.

Осенью, перед новым учебным годом, владыка вызвал меня, поговорил о том, чтобы я использовал своё историческое образование: некому было преподавать библейскую историю. До меня её вёл игумен Мануил, а я после него начал. Сразу стал и дежурным помощником. Дежурным помощником я был пять лет, библейскую историю преподавал лет семь-восемь, после этого перешёл к истории Русской Церкви. Общий преподавательский стаж в семинарии у меня — 20 лет, а если считать вместе со школьным стажем — тоже 20.

После смерти Владыки Александра, когда приехал владыка Лонгин[6], пришлось несколько раз с ним беседовать, причём случайно, как-то он проникся. И ещё после смерти отца Николая Архангельского[7], когда освободилось настоятельское место в храме Димитрия Солунского, будущем Преображенском монастыре, он назначил меня туда. И туда я приходил служить два раза. Вот так получилось. И опять возвращался в Духосошественский собор.

Когда я стал настоятелем, первый контакт с властью был с руководством училища, с генерал-майором Николаем Павловичем Шебановым[8]. Он уже более-менее был воцерковлён, потому что до меня отец Николай Архангельский очень хорошо с ним общался. Отец Николай был ветераном Великой Отечественной, человеком большим и уважаемым, произвёл на него сильное впечатление. Поэтому, конечно, Николай Павлович поначалу отнёсся ко мне скептически: молодой священник пришёл, как он будет? Но потом мы нашли общий язык. До сих пор общаемся, несмотря на то, что он давно перевёлся в Москву и служит в Генеральном штабе.

Много приходилось общаться с разными властями, потому что владыка Лонгин назначил меня ещё исполняющим обязанности заведующего отделом катехизации — это где-то с 2006 по 2010 год. Потом, в 2010 году, владыка поставил меня ещё и духовником в только что открывшуюся православную гимназию. Мы с Татьяной Николаевной, первым директором, много работали по организации. Я там долго проработал. Но потом по здоровью уже ушёл — не смог тянуть сразу несколько должностей. Тяжело быть настоятелем, духовником гимназии и возглавлять отдел катехизации одновременно.

Когда я исполнял обязанности руководителя отдела катехизации, приходилось общаться и с другими религиозными организациями — и с мусульманами, и с протестантами, и с католиками. Приходилось выходить и на светскую власть, с губернатором в том числе, и так далее, и тому подобное. Ну, как обычно — быть церковным чиновником. Но в последнее время, уже по состоянию здоровья, я особых обязанностей не исполняю — просто служу.

Спаси Господи. Теперь последний вопрос. Хотелось бы спросить, может быть, какие-то избранные воспоминания церковной жизни в Советском Союзе у Вас имеются? Детские воспоминания, запоминающиеся.

В детстве церковной жизни у меня не было. Была жизнь среди верующих, но воцерковления как такового – нет. Моё воцерковление началось уже в юношестве, одновременно с образованием и учительской деятельностью.

Ну вот один случай могу привести. Когда я учился в университете, на сессии я часто забегал в храм «Утоли моя печали» даже перед лекциями, чтобы постоять на службе. А так как он был семинарской церковью, то служила череда семинаристов. И вот один раз один из них читал Апостол посередине храма, а я стоял позади и смотрел через плечо в текст. Он сделал какую-то очень грубую ошибку, и я ему потихоньку, на ушко, сказал. Он обернулся и с такой досадой ответил, мол: «Не лезь, куда тебя не просят». Это было так смешно… А прошло лет пять — и я уже сам стоял с этим Апостолом, сам читал.

А так, конечно, случаев из церковной жизни очень и очень много, трудно все вспомнить. Ну, всякое бывало. Всё-таки уже почти 25 лет как служу.

И, наверное, самое главное, что хочется сказать о священстве современном: современные вызовы становятся всё более и более агрессивными. Я думаю, что на сегодняшний день этот период благоприятствия Церкви в некотором смысле заканчивается. Гонений явных нет. Но на место гонений приходят вещи, пожалуй, ещё более тяжёлые – это равнодушие.

Обычно как бывает? Семья всегда держится на любви. И Церковь держится на любви. Если супруги живут в состоянии равнодушия — семья обречена. И вот это мирское равнодушие начинает проникать в жизнь церковных людей. Очень мало оказывается общин, которые жили бы именно семейными, общинными традициями — их очень мало. И это очень сказывается на состоянии Церкви.

Люди отчуждены вне Церкви. Люди отчуждены между собой рядом с Церковью. И люди часто внутри Церкви друг от друга отчуждены. Одни приходят молиться, другие возглавляют эту молитву — но годами остаются чужды друг другу, не испытывают искренних чувств и желания быть соучастниками христианской судьбы друг друга.

Спаси Господи, отец Сергий, за плодотворную беседу. Очень интересно было.

[1] Свято-Троицкий собор — православный храм в Саратове, кафедральный собор Саратовской митрополии и епархии Русской Православной Церкви. Основан в 1674 г.

[2] Протоиерей Василий Байчик (30.10.1922-14.07.2004) – один из старейших клириков Саратовской епархии, почётный настоятель храма в честь преподобного Серафима Саровского г. Саратова.

[3] Алексей Маркович Салько (1838 — 1918) — российский архитектор, внесший большой вклад в архитектуру Саратова.

[4] Храм Сошествия Святого Духа, расположенный в Саратове, является действующей православной церковью Саратовской епархии. Его главный престол был освящён в 1948 году в честь Сошествия Святого Духа на апостолов. В 1995 году храм пополнился двумя приделами: правый освящён во имя святителя Николая Чудотворца, левый — в честь иконы Пресвятой Богородицы «Знамение».

[5] Архиепископ Александр (Тимофеев) (08.08.1941 – 07.01.2003) – епископ Русской Православной Церкви, архиепископ Саратовский и Вольский. Он сыграл значительную роль в развитии Саратовской духовной семинарии. Он был назначен на Саратовскую кафедру 18 июля 1995 года и одновременно возглавил семинарию.

[6] Митрополит Лонгин (в миру Владимир Сергеевич Корчагин; 31 июля 1961) — архиерей Русской Православной Церкви; митрополит Симбирский и Новоспасский, глава Симбирской митрополии.

[7] Протоиерей Николай Архангельский (16.11.1970) – благочинный 1-го Симбирского городского округа Симбирской епархии.

[8] Николай Павлович Шебанов (26.04.1960) – генерал-майор ВС СССР/РФ, заместитель начальника Федерального управления по безопасному хранению и уничтожению химического оружия (Минпромторг России). Кандидат педагогических наук, доцент.