ФИО, сан: протоиерей Сергий Поляков

Год рождения: 1951

Место рождения и возрастания: г. Кушва Свердловской обл.

Социальное происхождение: из семьи священнослужителя

Образование: Московская духовная семинария, Московская духовная академия

Место проживания в настоящее время: г. Москва

Дата записи интервью: 10.06.2024

Беседу проводил диакон Иоанн Рубцов, студент Сретенской духовной академии.

«Господь послал мне дивных людей, которые питали меня своей верой»

Беседа с отцом Сергием Поляковым, настоятелем храма Живоначальной Троицы в Воронцово, внуком священномученика Владимира Медведюка

Отец Сергий, расскажите о себе и о своём детстве.

Происхожу я из священнической семьи. Мой папа[1] – участник войны, окончил Московскую духовную семинарию. Родом он с Урала, там же родился и я. А мама – дочь священномученика Владимира Медведюка[2], замечательного священника, который служил в Москве и в Московской областной епархии под Волоколамском, на родине преподобного Иосифа Волоцкого. Родители познакомились, когда папа ещё был студентом Московской духовной семинарии. Мама жила в Загорске, под сенью преподобного, заканчивала школу. В Загорске же получили благословение от матушки Матроны[3], которую очень почитали мама и моя бабушка Варвара, супруга священномученика Владимира. Они ничего не делали без совета матери Матроны, которая была у них как член семьи, в то время она жила в Сергиевом Посаде. И в 1950 году, по окончании семинарии, они повенчались.

Папа захотел служить на родине, на Урале, и получил назначение в город Кушву. Это горнозаводской город, там много полезных ископаемых ещё с царских времен. И первый храм, который он получил как приходской священник, – это храм Архангела Михаила. К счастью, он никогда не закрывался. Храм дивный, прекрасный. Он стал настоятелем этого храма. И там же, в Кушве, в 1951 году родился я. Через год родилась сестра Аня.

Но так сложилась наша семейная жизнь, что пришлось покинуть Урал и вернуться в московские пределы. И здесь папа получил назначение в храм Покрова Божией Матери в Покровском-Рубцове. Это Истринский район. Там храм тоже никогда не закрывался. И вот в этом месте прошли многие годы моей жизни и всей нашей семьи. Нас в семье было пятеро детей. Я самый старший. Здесь делал первые шаги в храм, первые молитвы, закончил с сестрой восьмилетнюю школу. И здесь созрело окончательное решение служить Богу. Примерно с 5–6 лет я мечтал об этом, потому что видел замечательных священников, которые приезжали к нам в гости. Это были папины однокурсники, друзья, знакомые батюшки. И я отрывочно слышал какие-то разговоры. Меня они, конечно, поражали. У них у всех были длинные волосы, бороды, и они все были из той, прежней Руси. Святой Руси.

Глубоко верующей была матушка Варвара, моя бабушка, жена отца Владимира Медведюка. Первые шаги в храме я делал под её водительством. У неё был замечательный голос. Она была хорошим регентом, псаломщицей. Часто брала меня на клирос, поэтому с детства очень многое из богослужебных текстов мне знакомо. Естественно, родители воспитывали нас в православном духе. Никакого принуждения никогда не было. Не было никаких жёстких мер. Всё было очень свободно, спокойно, с любовью, и появилось намерение послужить Господу. Оно оформилось уже к восьмому классу, к окончанию средней школы.

И даже наши домашние игры были связаны с Церковью. Я не всё помню, а мама рассказывала, что, когда мне было пять лет, я надевал простыночку, закалывая её на булавочку. Это была фелонь. Брал бусы – это было кадило. И мы с сестрой (она моложе меня на год) ставили аналойчик, в общем, изображали богослужение. Сестричка была шустренькая, а я говорю: «А тебе в алтарь не положено, мать Аня, стой и пой здесь». Мама, когда услышала, была, конечно, в восторге. Она не ожидала от детей такой импровизации.

Наша семейная жизнь была неотделима от приходской жизни, от того храма, в котором служил папа. У него было несколько приходов. У него была горячая тяга вернуться к себе на родину, на Урал. Мечтал послужить в Екатеринбурге, в единственном храме Вознесения Господня, который стал тогда кафедральным собором. Но папа получил назначение на далёкий север, в Верхотурье – место подвигов и трудов праведного Симеона Верхотурского. И там, в маленьком кладбищенском храме Успения Божией Матери, он и служил.

И там же в 1958 году я пошёл в первый класс. Дорога в школу шла между Верхотурским Кремлём и рекой Верхней Турой. Нужно было через мостик перейти, пока до школы доберёшься. И я смотрел на этот монастырь, о котором мне рассказывали матушки, которых было множество тогда в храме. Это те монахини из разных монастырей России, которые прошли через тяжкие испытания, ссылки, разные муки. И в этом храме они нашли себе приют. Они пекли просфоры, пели, убирали храм, украшали его. Они рассказывали о величии этого дивного Свято-Николаевского монастыря[4]. Но я-то видел другую картину: там была колючая проволока, по периметру ходили солдаты с оружием, постукивая своими сапогами. Было очень холодно: морозы на Урале сильные. Там, внутри Свято-Николаевского монастыря, была детская тюрьма и детприемник.

Так случилось, что я очень серьёзно заболел. Семья была вынуждена переехать. Неподалёку были ядерные испытания на полигоне, произошёл взрыв, и очень много людей получило облучение, в том числе и я. Пришлось приехать в Москву, продолжать жить уже в Московской области. Бог миловал, хотя всё было очень серьёзно. Множество детей, с которыми я лежал в Филатовской больнице, просто не выжило. Умерли все ребята из отделения, которых я знал, и с которыми мы там играли. Я через неделю приехал, а там никого в живых уже нет. У них был лейкоз. Но меня Господь миловал. Я перенес пять переливаний крови. И когда в последний раз предстояло перелить кровь, врач, который меня лечил и оперировал, сказал маме: «Ну, готовьтесь к худшему, потому что уже ничего сделать будет невозможно, если будет отторжение». Я выжил, это было чудо.

А в школе к Вам было негативное отношение? Одноклассники знали, что Вы из священнической семьи?

Знали. В отличие от многих других священнических семей, о которых я знаю не понаслышке, к нам было дивное отношение. Во-первых, все знали папу как героя войны, как танкиста. И это было удивительно, потому что священник и танкист – это как? Отец пользовался непререкаемым авторитетом у местных властей, что очень удивительно: время безбожное, эпоха жуткая. И в то же время к нему и к семье было очень уважительное отношение, поэтому, учась в школе, я никогда не испытывал никаких трудностей. Никаких кличек и неприятностей не было.

В Малышеве, где также служил папа и где мы заканчивали четырёхлетнюю школу, было пять учительниц, все женщины. Старшей была Елизавета Михайловна. Замечательная женщина. А муж у неё был председателем сельсовета. Естественно, что все они были членами партии. Но самое удивительное было то, что в Рождественский и Великий посты все учителя, эти женщины, приходили в храм, исповедовались, и папа их причащал. Это совершенно необъяснимо. Такое было проникновенное отношение к вере, к храму, уважение к священнику. Мы, конечно, радовались этому. Это было очень приятно. Как всё неоднозначно и по-разному складывалось в разных областях и регионах страны, невзирая на тоталитарный режим, который царил в то время!

И даже был такой интересный, совершенно парадоксальный случай. Первое Рождество Христово, которое мы провели в Малышеве. Мама очень хлебосольная, приглашала знакомых, сельчан, которые ходили в храм, чтобы прославить Христа. Она приготовила им угощение. И вот мы слышим стук в дверь. Мама открывает дверь. Входит старшая пионервожатая нашей школы и с ней – дети. Они пришли славить Христа. Некоторые даже ещё галстуки не успели снять. Это было чудо. Они прекрасно пропели тропарь и кондак Рождества и всё время поглядывали на стол, на котором были угощения и чудные подарки. Вот как могло быть.

По-разному складывалась жизнь и судьба многих людей, православных семей в ту советскую эпоху. А где-то, как у моей супруги, были такие эксцессы, когда трёх девочек, дочерей священника, ставили на середину коридора и говорили: «Вот это белые вороны. Они не октябрята, они не пионерки, поэтому, запомните их». Это делала завуч школы. А учились девочки блестяще, на пятёрки. Вот два таких разных примера.

Господь миловал нас всегда. И в Истре, в чеховской школе, были прекрасные преподаватели, все знали отца и очень уважительно к нему относились. И там не было никаких эксцессов по отношению ко мне и к моей сестре как к детям священника. Никаких противоречий, никакого антагонизма, никаких замечаний. Я думаю, что это милость Божия. Конечно, это и большой авторитет моего отца, потому что папа, служа в Троицком храме в Истре[5], своими ногами обошёл весь район. Его знали все люди. Предлагали, когда он ехал на требы, вызвать такси. Он говорит: «Нет, я сам к вам приеду». Дедовск, Снегири, Истра… Огромный район, совершенно безбожный, только один храм там был, поэтому папа был непререкаемым авторитетом. Мы были под его защитой, под защитой его молитв и духовного авторитета.

По окончании средней школы в Истре я намеревался поступать в семинарию. Стал готовиться. Я это делал ещё раньше, конечно. И тут такое судьбоносное происшествие. 9 декабря 1969 года мы поехали в Волоколамск, где в храме Рождества Пресвятой Богородицы служил владыка Питирим (Нечаев)[6], потому что левый придел храма был посвящен иконе Божией Матери «Знамение», это был престольный праздник. А отец Леонид Яковлев[7], папин однокурсник, благочинный этого округа, всегда был другом нашей семьи. И мы с мамой решили поехать туда. Мы приехали и видим, что служит архиерей. Я знал по фотографиям, что это епископ Питирим. Он тогда был главным редактором Журнала Московской Патриархии. Близко я, конечно, не встречался с ним и не видел его никогда. И мы подошли после полиелея на помазание. Поскольку молодёжь в то время была редкостью в храме, владыка меня спросил: «Откуда Вы?» Я ответил: «Сын отца Руфа, мы приехали на праздник к отцу Леониду». И владыка выразил удивление, захотел познакомиться поближе. Оказалось, что мы жили с владыкой рядом, потому что мы остановились у отца Леонида. И владыка с иподиаконом в этом же доме. И вечером за ужином мы познакомились поближе. Это была судьбоносная встреча. Буквально через полчаса владыка предложил мне быть у него иподиаконом и сотрудником Журнала Московской Патриархии. И через неделю я был уже в штате.

Это Вы ещё даже не учились в семинарии?

Нет, я ещё не учился в семинарии. Владыка дал мне телефон ответственного секретаря. Я созвонился, и через неделю меня приняли в штат. Я был референтом. Такая хорошая, но сложная была работа, корректором работал. И я стал иподиаконствовать у владыки.

И само собой получилось, что моя подготовка к поступлению в семинарию усилилась вот этим дивным служением в качестве иподиакона у замечательного архипастыря. И уже сомнений никаких не было. Все было ясно и понятно. И там же я познакомился с отцом Александром Дасаевым[8]. Он уже был иподиаконом у владыки Питирима. И мы вместе в 1970 году поступили в Московскую духовную семинарию на второй курс. С нами поступал Владимир Романов[9], будущий протодиакон. Достаточно известный человек. Он был членом Русской Духовной Миссии в течение 10 лет в Иерусалиме. И Ваня Ашурков, будущий митрополит Феофан[10], который скончался в позапрошлом году, митрополит Казанский и Татарстанский.

И начались годы учёбы в семинарии. Иподиаконство, работа в редакции… Время очень напряжённое, сложное, но счастливое и замечательное. А потом по предложению ректора, епископа Филарета (Вахромеева)[11], мы втроём (Ваня Ашурков, Владимир Романов и я) были переведены на четвёртый курс семинарии. Экстерном сдали экзамен за третий курс. Кстати, нашим сокурсником был теперешний епископ Алексий (Поликарпов)[12], наместник Данилова монастыря, и ещё один иерарх – Блаженнейший митрополит Киевский и всея Украины Онуфрий[13]. Тогда они были иеродиаконами, постриженниками лавры, и нашими сокурсниками.

А затем уже я поступил на первый курс академии, и в 1972 году с первого же курса был призван в армию, где и прослужил успешно два года в Ленинградском военном округе. Это отдельная история моей жизни.

Но безмерная благодарность, конечно, моим родителям, бабушке Варваре – человеку глубочайшей веры, великого смирения, простоты, любви. Мамочке, Ольге Владимировне, которая была глубоко церковным, необыкновенным человеком. Она впитала, я думаю, лучшие качества от своего отца, священномученика Владимира. Мой папа, который был всегда авторитетом. Строгим, исполнительным. Всегда был впереди. И на него, конечно, всегда хотелось равняться. Митрополит Питирим был моим руководителем и наставником и до поступления в семинарию, и позже: во время прохождения службы в армии, в период обучения в Московской духовной академии.

Так что Господь послал таких дивных людей, которые питали меня своей верой. И попутно было много знакомств с замечательными людьми: с семьёй Пестовых[14], семьёй православных учёных, православных писателей, музыкантов, с которыми нас сблизила жизнь. Это был круг единомышленников. Это, конечно, давало благодатную почву. И я постепенно возрастал из года в год.

А потом, уже по окончании академии, началось служение приходское. Первый мой приход – это храм пророка Божия Илии в Обыденском переулке, где были великие традиции, служили великие пастыри, великие духовники. На тот момент настоятелем был отец Николай Тихомиров[15], очень известный митрофорный протоиерей, служил отец Александр[16], известный московский духовник. Через полгода я был переведён в храм Воскресения Словущего, как в народе называли храм апостола Филиппа[17]. Это была воля Святейшего Патриарха Пимена, который очень любил этот храм. И по пятницам еженедельно, насколько позволяли ему силы, как простой священник, почти иерейским чином, только в куколе, он совершал вечерню с акафистом иконе Божией Матери «Нечаянная Радость».

А когда Вы уже были священником, чувствовалось, что страна была ещё официально безбожной?

По милости Божией я не ощущал тоталитарного давления и влияния на меня как на пастыря. Я знал, что есть идеология. Мне были известны исковерканные и изломанные судьбы очень многих священников, монахов, простых мирян. Но Господь как-то хранил от всего этого. И хочу сказать, что, служа на приходе молодым священником, я видел совершенно другую картину. Говорят, что сложно было иметь Библию, было страшно креститься, потому что везде требовали документы, везде было доносительство. А уж обвенчаться было невозможно. Я не соглашусь с этим, потому что в храме, где я служил, мы венчали множество молодых людей. Мы крестили массово. Крещение совершалось в воскресные дни. Это было серьёзным испытанием даже для двух священников. По несколько десятков людей нужно было крестить: и детей, и взрослых.

Всплеск массового крещения был после празднования Тысячелетия Крещения Руси. Храмы были заполнены, понятно, что их было мало в Москве. По состоянию на 1988 год – 48 храмов на огромную Москву, на начало празднования Тысячелетия Крещения Руси. Понятно, что это мизер. И, служа на Арбате, я весь Арбат, Фили, Давыдково, Кунцево прошёл ногами, потому что людей причащали дома, соборовали. Иногда даже крестили дома. Освящали помещения. И воспоминания об этом самые благодатные.

Народ во множестве наполнял храмы. Приходила интеллигенция: актёры, артисты московских театров. Я не буду называть имена известных людей. Но они исповедовались, причащались, некоторые крестили своих детей, некоторые венчались. И многие из них считали себя прихожанами нашего храма, храма Воскресения Словущего.

У нас был прекрасный настоятель – протоиерей Василий Серебренников[18]. Замечательный врач в прошлом, до рукоположения в сан пресвитера, духовник Патриарха Пимена. Отец Владимир Фролов, замечательный священник, простой русский батюшка, дивный, любящий, любимый многими прихожанами. Он был иподиаконом у митрополита Сергия, будущего Патриарха Сергия (Страгородского) в 1930-е годы. Отец Николай Запорожец[19], священник с Кубани, очень пламенный, ревностный. Так что у нас такое было единство. Приход был очень дружный, и всегда царила любовь. Хотя мы были очень разными людьми, но при этом у нас было духовное единение, не было никаких противоречий. Десять лет пролетели настолько ярко, что я даже не заметил, как это время прошло. Это было самое счастливое время: с 1979 по 1989 год, период службы в храме Воскресения Словущего. И в моей памяти сохранились лица людей, которых я помню поименно многих. Молюсь за них. Многие из них уже ушли в вечность. Но это была благодатная пора. Я благодарен Богу бесконечно за эти дивные годы служения там.

А потом началась уже другая пора – период служения в Воронцово, на руинах храма Святой Троицы[20]. Я приехал сюда по благословению Патриарха Пимена. Долго искал это местечко, не мог его найти. Многие мои прихожане, которые жили здесь, сказали: «Не надо отказываться, потому что здесь будет восстановлен храм. Мы верим, мы хотим». Господь миловал. И по благословению отца Кирилла (Павлова)[21], папиного сокурсника по семинарии, здесь начали служить и восстанавливать храм, в котором я служу уже 34 года.

Какой тогда была Церковь?

Ощущение было очень благодатное. Мы понимали, что живём в безбожную эпоху, это уже осколки имперского величия, имперской святой православной Руси. Но вера в то, что Господь пошлёт какие-то перемены, всё равно была. Брежневскую эпоху называли «застоем», но уже не было никаких идеологических гонений. Не было партийных программ по усилению антирелигиозной пропаганды. Это была стагнация, и в то же время надежда на то, что что-то будет в стране меняться. Но события, связанные с празднованием Тысячелетия Крещения Руси показали, что перемены наступили разительные.

Что касается приходской жизни, то в те храмы, в те приходы, где служили мой тесть, отец Сергий, и мой папа, в основном ходили «белые платочки». Женские приходы были. Редко приходили мужчины, ещё реже – молодые люди. Но при этом в воскресные дни народ приходил самый разный. Эти люди, по-видимому, что-то искали в жизни, думаю, что они искали смысл.

Папа служил в Троицком храме в течение четверти века. Вокруг храма были санатории, дома отдыха, пионерские лагеря. И тайно родственники, бабушки в основном, приводили своих детей и внуков для того, чтобы окрестить, потому что другой возможности не было. В Москве это было очень сложно, строго. И папа шёл навстречу этим людям. Я вспоминаю уже свои семинарские годы и академические, когда учился в духовной школе. Я приезжал в воскресенье после иподиаконства к папе. Время уже было четыре часа, он только выходил из храма, его немножко шатало. Я спрашивал: «Сколько человек сегодня крестил?» Он отвечал: «86». И он их сразу причащал потом. Я говорю: «Зачем же ты их сразу причащаешь?» Крещение занимало три часа. Знаете, что такое окрестить десятки людей? Взрослых и детей. А он мне на это ответил очень просто: «А может быть, они уже никогда не причастятся. Поэтому я твердо решил после крещения всех причащать – всех, кто крестился, всех новокрещёных». Я тогда понял, что в этом есть глубочайший смысл.

Вот так складывалась приходская жизнь. Приток людей был, но приходили и уходили, потому что для многих не было в то время никакого наставничества. Трудно было. В лучшем случае только Евангелие, Новый Завет можно было приобрести. А в основном – это устное наставление и яркий образ священника, пастыря, который тебя привёл в храм. Уже спустя годы приходили некоторые люди и говорили: «Мы в 1970-е годы находились в таком-то доме отдыха или в таком-то санатории, и мы пришли в храм Святой Троицы на Погосте Троицком, и нас крестил замечательный священник Руф Поляков. Вы не сын его, случайно?» И я отвечал: «Да». Однажды подошёл бравый полковник и с ним жена и трое детей. Он сказал: «Отец Руф крестил всю нашу семью». Он встал на одно колено, поцеловал мне руку и сказал: «Это дань молитвенной памяти Вашему отцу, который дал нам очень многое. У меня старший сын готовится к поступлению в духовное училище». Такие были эпизоды в жизни.

Это не «дар напрасный, дар случайный». Дар молитвы – это благодатный дар, который давался не всем. Но если человек оставлял это в своём сердце, складывал там всё ценное, бессмертное, то, конечно, это меняло жизнь совершенно.

А ещё ранее, когда папа служил в Покровском-Рубцово и когда я ещё был дошкольником, я запомнил потрясающую картину. Приходили несколько родственников, чтобы окрестить маленьких детей. Они отдыхали в лагере или на даче. Крёстных не было. Только папа-священник, я – его маленький помощник и родители с ребёнком, которого нужно окрестить. Мне давали на руки совсем маленького ребёнка, грудного, давали пелёночку и говорили: «Только не урони». Я ходил вокруг купели с этими детьми, которых я никогда больше не видел. Но, видимо, было нужно, чтобы не какая-то бабушка, а сын священника обнёс младенца вокруг купели при пении «Елицы во Христа крестистеся». Таких детей было десятки, и я их носил на руках или водил за ручку, если ребёнок был постарше. После таинства Крещения детям дарили на память какие-то гостинцы, потому что не было ничего, нельзя было дать Евангелие, Новый Завет, это всё отсутствовало. Вот такие эпизоды из приходской жизни того времени – конца 1950-х – начала 1960-х годов.

[1] Протоиерей Руф Поляков (1924-2012).

[2] Протоиерей Владимир Медведюк (1888-1937). В 1921 году был назначен настоятелем храма во имя святителя Митрофана Воронежского на Хуторской, отстоял храм при попытках его захвата обновленцами, несмотря на угрозы лично Антонина (Грановского). Обвинён в «контрреволюционной и антисоветской агитации». Обвинение основывалось на доносе, что к священнику ежедневно приходит до 20 человек, в основном старух и стариков, из разных колхозов Волоколамского и Новопетровского районов. Расстрелян 3 декабря 1937 года на Бутовском полигоне по приговору тройки УНКВД по Московской области от 29 ноября 1937 года. (память 20 ноября, в Соборе новомучеников и исповедников Российских и в Соборе новомучеников, в Бутове пострадавших, переходящая).

[3] Св. блж. Матрона Московская.

[4] Свято-Николаевский Верхотурский мужской монастырь.

[5] Храм Троицы Живоначальной — приходской храм Истринского благочиния Московской епархии в посёлке Троицкий Истринского района Московской области.

[6] Митрополит Питирим (Нечаев) (1926-2003), митрополит Волоколамский и Юрьевский. С 1963 по 1994 год возглавлял Издательский отдел Московской Патриархии.

[7] Протоиерей Леонид Яковлев (+1988), бывший настоятель Покровского храма в городе Волоколамске.

[8] Протоиерей Александр Дасаев, настоятель Московского храма Воскресения Христова в Сокольниках, благочинный Воскресенского благочиния города Москвы, председатель Богослужебной комиссии при Московском городском епархиальном совете.

[9] Протоиерей Владимир Романов (1947-2014), почётный настоятель храма Воскресения Словущего на Успенском вражке.

[10] Митрополит Феофан (Ашурков) (1947-2020).

[11] Митрополит Филарет (Вахрамеев) (1935-2021).

[12] Епископ Солнечногорский Алексий (Поликарпов). Секретарь Высшего общецерковного суда.

[13] Митрополит Киевский и всея Украины Онуфрий (Березовский). Постоянный член Синода Украинской Православной Церкви.

[14] Семья Пестовых — пример православной семьи, где учёные, писатели и музыканты внесли значительный вклад в духовную и культурную жизнь. Основу семьи заложил Николай Евграфович Пестов (1892-1982), доктор химических наук, профессор, богослов и духовный писатель. 

[15] Протоиерей Николай Тихомиров (1896-1981).

[16] Протоиерей Александр Егоров (1927-2000).

[17] Храм Воскресения Словущего (апостола Филиппа) на Арбате.

[18] Протоиерей Василий Серебренников (1907-1996).

[19] Протоиерей Николай Запорожец (1938-2019).

[20] Храм Троицы Живоначальной в Воронцово расположен на территории Воронцовского парка. Храм был построен в середине XVIII века и является самой старой частью комплекса имения князей Репниных-Волконских. Храм был закрыт после 1928 г., колокольня разрушена, кладбище, окружавшее храм, уничтожено, и на его месте разбит парк. К 1980-м гг. храм был превращен в руины. В 1990 году восстановлен.

[21] Архимандрит Кирилл (Павлов) (1919-2017). Один из наиболее почитаемых старцев Русской Православной Церкви конца XX — начала XXI веков, духовный отец трёх русских Патриархов, упоминается также как «всероссийский духовник».